Завтра

Это кажется чем-то до безумия странным — как будто за это утро ничего и не произошло, и одновременно с этим — словно перед глазами провернулась вся их жизнь заново, по новому отсчету. Они победили. Невозможно. Неосязаемо. Этот день наступил, переступив через холодные трупы Эл, Ниа и Мэлло. Через весь чертов мир, с его правилами, законами и богами, которые более не нуждались в вере людей. Лайт быстро разъяснил грани новой нормальности, и его тезисы, как всегда оказались чем-то самым уместным сложившейся ситуации: с тех пор, как отец Соитиро погиб в борьбе с Кирой, половина дома Ягами сдавалась другой семье (удивительно резко укалывает в сердце Тэру то, что Кира — живой человек, обустраивающий обыкновенный быт с мещанской дотошностью, но было бы значительно хуже, окажись Кира безликим мечом, возносящим удар с небес: было бы так, не одну из молитв Тэру не услышали бы воплощенные Лайтом новые, живые небеса). — Будет лучше, если мы переживем апокалипсис вместе, — утверждает Лайт, не спрашивая мнений. — Все ожидают от Киры именно выхода в свет, что сейчас сделает его наиболее уязвимым. 
Лайт посвящает Миками в то, как будет манипулировать новой реальностью. Они просто продолжат свою безликую жизнь, словно Кира не был рожден и ничего не существовало, не происходило, не произросло из стен отчего дома Ягами. Сейчас в мире настанет что-то наподобие эпидемии чумы, неизвестного людям штамма гриппа, что значительно хуже восхождения нового Сталина, нового пантеона самых жестоких языческих богов. Люди будут ждать расправы над собой и ближним каждую секунду, и при этом совершенно не зная как будет выглядеть лицо их господина, имя их всемогущего властителя… — Потому что мы творим не террор, а справедливость, — глотает Лайт эти слова вместе с обжагающим чаем, услужливо предложенным ему Мисой. Такое впечатление, что единственная разница между террором и справедливостью — так это то, что у справедливости отсутствует живое лицо. Это, несказанное, растворяется горячим паром от крепкого чая, между лицами мужчин. Лайт испытывает его, Миками знает об этом, не пряча взгляда. Миками счастлив, что самого страшного не произойдет: Лайт действительно не имеет ничего общего с диктаторами прошлого, со всеми канувшими в Лету богами, со справедливостью не имеющими ничего общего. Разочаровавшими и разрушившими в людях само человеческое, что обращает их самих во зло, за неимением другой опоры. Лайт безразличен ко всему, что сейчас может подарить ему безнаказанность и имя Киры: он не хочет власти, деньги и слава ему безразличны. Он делит постель с единственной женой, Аманэ Мисой, и, согласно Лайту, они ждут ребенка. Жена ли она ему? — Отпразднуем свадьбу, совместив ее с нашей общей победой. Такада, присоединившаяся к их тайной вечере, вечернему чаепитию, отводит глаза, то ли с подавленным триумфом, то ли с ненавистью. Миками не знает, почему эти две, посвященные в божью тайну женщины, ненавидят друг друга. Почему вообще в царстве Киры, которое наконец-то восторжествовало, все еще есть место для ненависти. Откуда браться ненависти, когда отсутствует первопричина греха? Миками не знает. — У нас будет много гостей! — восклицает Миса, вспоминая, что никого ставшим за эти годы по-настоящему родным, и не пригласить. Все в земле. Айзава, Моги, Матсуда. Эл Лоулайт. Рэм — звездная пыль или пепел (Миса не знает, что остается после богов смерти, когда они подписывают себе смертный приговор). Руюк смеется бесцветно и пусто, подобно сквозняку, затерявшемуся между живыми людьми, присутствующими в этой комнате. — Тебе не понадобятся гости, — отвечает ей Лайт, поворачивая голову к ней, но глядя сквозь, будто ему нужно было чтобы этот его аскетизм или равнодушие заметил кто-то из его команды. Его рука, надежно перебинтованная Тэру, сжимает чашку сильнее, и из свежей раны проступает единственная капля крови, что так некстати портит чистоту стерильного белого цвета. — Кира — не имеет права на праздник, пока не уничтожен последний преступник. Пока последняя грешная мысль не умрет в человеческой голове. Кира не имеет права на счастье. Думает Миками. Ибо счастье — это то, что развращает, делает слабым и человечески грешным. Усталость Миками отступает, когда они с Ягами обмениваются запоздалыми долгожданными улыбками соратников — разделяя груз абсолютного понимания, принятия — впервые за весь этот день. — Бог не ошибается, — он случайно произносит это вслух, и Лайт благодарен ему за это. Тэру исправляется быстро: он не может быть перед другими тем, чем он есть перед Ягами Лайтом. В миру Миками Тэру вовсе не меч, который сорвет головы с плеч всем неугодным. Здесь, перед своей и чужой женой, перед божьей сестрой, он всего лишь хороший, честный человек. — Аманэ-сан обязана понимать как неспокойно сейчас на улицах Токио. В человеческих головах — агония. Когда человечество боится ступить шаг, следующим их шагом может оказаться падение в пропасть. Людям потребуется время, чтобы принять их нового бога. *** Миса внимает словам прокурора, откровенно пытаясь понять, но — тщетно. Ей больно, совсем по-человечески и по-женски. — Я всегда и всего-лишь хотела надеть пышное белое платье. Такада бесшумно усмехается, склоняясь над кофейной чашкой. Будто ее это все хоть как-то касается. Будто у нее этого белого платья никогда не было. У них с Тэру все было по-другому: она сама не пожелала ни гостей, ни ритуалов, ни девственно снежной фаты. Потому что в их возрасте это, вероятно, будет огромным обманом. «Мы современные, взрослые люди. Хочется верить, что господство Киры сумеет изъять порочное стремление человека к праздным условностям.» И тогда Тэру говорил, что она может не считать средства: Такаде не стоит думать об этом, потому что он хочет, чтобы она была счастлива. И она засмеялась, повторяя слова, которые он произнес на одном ТВ-шоу, посвященных Кире, на котором они имели честь оба выступить. Их счастье наступит после победы общего дела. Разве он забыл, что говорил это? Нет. Тэру помнит все. И даже то, что следует забыть, потому что это теряет всякое значение. — Я не знаю его, я понятия не имею, кто он, — в исступлении шептал Лайт, когда на секунду разуверился в том, что победа за ними. Тогда, на складе, в последние минуты жизни Ниа и команды. — Разве сложно понять, что метод на пути к цели может быть тернист? — скажет он сразу после того как они победят, и поспешит добавить. — Я прощаю твое неверие, Миками Тэру. «В конце концов, мы — не более чем люди.» Восточная часть дома Ягами, должно быть, приносила неплохой доход: с умом и должной мерой практичности отгороженные меблированные комнаты восхищали комфортом с предвкушением спокойного семейного благополучия. По две спальни, гостиной и кухне в каждой части небольшого особняка семьи Ягами. При желании, для полного уединения хозяева могли никак не пересекаться с со своими гостями или съемщиками. — Только через чердачный этаж, — поправила Миса, проводя Тэру, идущего под руку с Такадой по своим новым владениям. — Это для общего удобства, и для того если гости вдруг позабыли бы, что они — хорошие люди. Так когда-то решила ныне покойная хозяйка, Сатико, матушка Лайта. Когда Такада освободилась от хватки мужа под предлогом рассмотреть просторную лоджию, Миса обратилась к Тэру, бесцеремонно и весело заслонив ему дорогу. Будто и не видела, насколько их с Лайтом измучили последние сутки: мужчины вернулись полуживыми. — Вы нравитесь мне, Тэру, правда. Должно быть в вашем лице, Лайт наконец обретет по-настоящему хорошего друга. — Он — наш бог, Аманэ-сан, — возможно совсем не то, что следовало бы ответить Тэру, однако, силы его слишком на исходе, чтобы подбирать слова с такой ювелирной точностью, так, чтобы это удовлетворило одновременно всех. Он — не бог, не Лайт. Он не способен на подобный подвиг — быть любимым всеми. Миса продолжает, не сводя глаз со свежих бинтов на руках Миками, с подкатанных до локтей рукавов свежей рубашки, позаимствованной у Лайта. — …И хорошо, что вы — старше. Совсем недавно Лайт потерял отца. — Миками кивает, когда неожиданно для самой себя она говорит совершенно разумное. — Разве боги не имеют права кровоточить? Никогда не оставляйте его, обещайте же, Тэру! Знаете, Тэру, Лайт — обыкновенный загнанный в угол мальчик, когда проигрывает… Обещайте. «Я клянусь.» Когда Тэру оказывается наедине с Такадой в полной тишине глубокой ночи, которой в ледяную предрассветную спину уже дышит кроваво-алый рассвет, Тэру скажет лежащей рядом жене: — Хорошо, что мы здесь. Кажется, я был абсолютным мерзавцем, когда сомневался. Это, правда, заняло всего миг, клянусь. Просто тогда на складе, когда победа их запоздала, Миками привиделось, что Лайт… Такада слушает? Она, кажется, спит, повернувшись к нему голой, хрупкой спиной, разметавшись смоляными волосами на белых простынях. Он понимает, что снова — мерзавец, ведь она пережила едва ли меньше ужасов, ожидая их здесь в абсолютном женском одиночестве, среди двух таких же незащищенных ничем слабых женщин. Ожидая самого страшного исхода. Страшно представить, что случилось бы с Саю-чан, Аманэ-сан и Такадой, проиграй Миками и Лайт эту, последнюю битву. *** Когда Тэру откроет глаза, он поймет, что Такады нет рядом. «Это понятно. После всего, что случилось — ей нужен воздух.» Совершенно разумно предположить, что сейчас у Киры, во всех его человеческих воплощениях, окажется куда больше работы, чем во времена его восхождения. Такада не знает, чем ей придется быть в недалеком будущем. Будущее… Завтра. Тэру и предположить не может, сколько ему осталось, с тех пор как за глаза бога смерти он отдал половину собственной жизни. А вот Такада проживет совсем немного — двадцать лет. Ей будет полных сорок четыре в день смерти, и Миками не дано знать — почему. — Скажи, — в редкие моменты нежности, столь не свойственной ее сдержанному, собранному характеру, она обнимала его, и требовала ответа. — Сколько мне осталось? — Ты проживешь долгую жизнь, Такада. Сейчас вчерашний день кажется сном, но он точно проснулся от того, что несомненно на чердаке, прямо над его головой кто-то ходит и говорит. Напевает неуместно праздные, глупые мелодии. Сбросить одеяло с озябших от усталости ног, подойти к подножию лестницы и посмотреть наверх — кажется сейчас делом почти таким же невозможным как победить команду приюта Вамми и лучших агентов ФБР — одной левой. Ладонь с титаническим трудом возвышаясь нащупывает на прикроватном столике очки, и также тяжело, невесомо дергает ручку запертой, ведущей наверх двери — недолго спустя. В призраков верится с трудом, особенно в тех, кто тихо включает мерно льющийся из замочной скважины приглушенный американский джаз. Призраки подобны богам — они не веселятся, им не бывет хорошо. Тэру передумывает прощупывать почву, когда видит за окном как жена его, Такада, плачет, а утешение она находит в объятиях его бога. Их общего бога — который теперь и отныне принадлежит всему миру — Ягами Лайта. Она разводит руками — и что-то требует так, словно ей очень больно, и ее тело не находит себе места в этом замкнутом и новом пространстве, и Такада пытается выбраться. Сопротивляться, борясь с незримым противником. Сейчас, в накинутом на шелковую ночную рубашку, белую и на кружевных бретелях, осеннем мужском пальто, она кажется еще более хрупкой, и у Тэру не получается винить ее в самых страшных собственных догадках. Лайт очень подходит ей, в тусклом лунном свете он — Дориан Грей, доживший до зрелости, не растворенный в собственных грехах, способный подобрать к любой женщине нужные слова. Даже к такой сложной, как лабиринт мыслей, как клубок напряженных нервов, как сама Такада. Что-то внутри Тэру, кажется, действует само по себе, вопреки всей его идеологии и нерушимой вере в правильного, единственного бога, и замок с чердачной двери удается сорвать одним жестоким рывком, которым он способен был бы убить настоящего живого человека. Если бы только мог использовать для убийства собственные руки, а не Тетрадь Смерти. Саю Ягами сидит на полу чердака, оказываясь вовсе не обездвиженной. У нее почти счастливое лицо, и ее руки нервно комкают, сжимают огромные, присоединенные ко включенной стереосистеме наушники. Она поджала под себя совершенно живые, пусть и слишком истощенные ноги, и все на что ее хватает так это на слова: — Умоляю, не слова моему брату.