Завтра

Она не боится или не ждала — он не может сказать. Она слушает музыку и раскладывает какой-то пасьянс в воображаемом мире монитора собственного компьютера. В крошечный, источающий свет прямоугольник не сбежать, как на страницы хорошей книги или внутрь экрана к любимым героям фильма; пространство и время ограничивается ее ночью, когда ей удается обманывать даже такого как Лайт… — Что ты делаешь здесь? — сейчас Миками не удается задавать правильные вопросы. Кажется, все его умение обставлять ловушки правильно исчерпывается прокурорским ремеслом и долгом перед новым богом. После всего этого — как после диких и безжалостных зверей, разорвавших его тело и плоть его мыслей на куски, не остается больше ничего. Абсолютная пустота. — Творю революцию, разумеется! После этих ее шуток он еще больше уверен, что иного пути как совершить задуманное — у него нет. Саю не теряется, выхватывает из его плотно сжатой ладони пакет с чем-то, как ей кажется, съестным. В таких вещах она не ошибается. Домашние сэндвичи! — Хорошие манеры — прежде всего! Этим ты мне и нравишься! Такада никогда и куска не проглотит ночью, а вечерами не позволит звать себя даже в самые дорогие из ресторанов. Они с полуслова об аскезе спортивного режима понимали с Миками, что праздность порождает основу того, что они оба так ненавидят. От чего бежали всю жизнь, и что презирают в других. И потому… Саю ошибается. Она поднимает глаза от пакета, и они блестят обидой. — Бумага, документы какие-то? Я была о тебе лучшего мнения! Он заставляет ее сесть на пол, пока что — всего-лишь жестом, до тех пор пока она повинуется сама, а после — прокурор усаживается напротив, но так, чтобы быть готовым к любой ее реакции, преградив единственный выход из комнаты. Какой бы ни был исход, чем бы не закончилась эта ночь, он проведет обыск здесь, ведь наверняка ее голову посещали мысли отомстить брату за то, что он, как ей кажется, забрал у нее: родители, университет, молодой человек… — Ты знала его? — Миками протягивает ей первую же фотографию, выхватывает из колоды принесенных с собой бумаг. На этот раз он подготовился хорошо. — Этого?! — наконец Саю выглядит испуганной, или так словно ей больно. Она отшатывается назад, но что-то внутри держит ее прикованной к месту. Наверное то, что над головой ее не существует еще одного этажа, куда она может бежать. Дальше, то есть выше — только в небеса. Она опускает глаза. — Мой товарищ по университетской группе. Он умер. Юридический факультет Токийского университета. Второй и последний ее курс, после которого — два года полной тишины, абсолютной пустоты домашнего заточения, где из рук в руки она перетекает подобно вещи, которая не сослужила свою службу, но как кажется членам семьи, которая зачем-то еще пригодится. Сколько же отцовских связей и Лайтовых усилий стоило, чтобы поступить маленькую Ягами на тот факультет самой успешной, сильной и с юных лет сознательной молодежи, чтобы приблизить Саю к такой высокой планке. Из раскрытых ладоней Миками она видит фотографии — лица — одно за другим — счастливые, улыбающиеся, те, кто за ночь подготовятся к самому леденящему душу экзамену, и никогда не побоятся выступить против любого бога, если им подскажет сердце. Не такие как она. Юноши, девушки. Сильные, добрые. Мертвые. — Знаю, — подтверждает Миками. Он подготовился. — Он возглавил тот самый студенческий митинг, что вышел за рамки мирной демонстрации. И он, твой парень — он или одногруппник — это меня не интересует — он поднял оружие на полицейских, которые в законном порядке потребовали от вас разойтись, туда где и должны находится нужные обществу студенты — по библиотекам, лекционным залам и домам. Вы напали на полицию первыми. Кто-то из вас разбивал витрины магазинов, и абсолютно все нарушили общественное спокойствие: вы затеяли драку с теми, кто объявлял, что поддерживает Киру. И сейчас она, Саю, разумеется, не захочет проиграть свою следующую, пускай и не похожую ни на что битву… — Ты… разумеется, выросла в методах. — Усмехается Миками. — Теперь ты имитируешь неизлечимую болезнь, пока планируешь понять как твой брат, Кира, убивает, зная лишь лицо и имя. И ты делаешь это настолько хорошо, что кажется сам Лайт — тебе поверил. И ты, как взрослый человек, и как… взрослая женщина умеешь пользоваться его верой в тебя. И его любовью… Он наверное перегнул палку и приблизился к ней настолько, что она даже готова рисковать всем чем имеет, не боясь себя выдать. Возможно, она закричит, и Миками даже не беспокоит это. Даже лучше, если господь сам увидит как далеко протянуло свои руки зло. Оно почти что внутри. До последней секунды Миками лишь жалеет о том, что слишком затянул с этим разговором. Да, это время, за эти полторы недели его абсолютно случайной осведомленности, Саю могла бы научиться, или хотя приняться искать способ вскрывать их кабинеты, портфели, головы. Рано или поздно она нашла бы Тетрадь — одну из двух, пусть и спрятанных Такадой вырванных листов хватило, чтобы покончить с недавно разпустившимся, хрупким царством Киры. А разговаривает Миками с Саю только потому, что она — сестра Бога, и с недавнего времени сирота… как он сам. И, наверное, она заслуживает, и имеет право на последнее слово. На осознание. На… — Остановись, — Саю обнимает колени, будто может за ними спрятаться. И теперь она плачет, и глаза ее на удивление пусты для такого количества слез. Следующим пустым листом бумаги, который он хотел показать ей, был вырванный разворот Тетради смерти. Но она видит перед собой лишь пустые разлинованные черным листы, и ничего более. И тем не менее, тот кто держал и видел Тетрадь, не спутает эти холодные оттенки пожелтевшей вечности и серые как капилляры трупа векторы линий — ни с чем на свете. Когда Миками уверенно роняет перед ней ее последний шанс на спасение, и из его ладоней падает перьевая авторучка прямо ей под ноги, словно случайно, — он отвлекается, отворачиваясь в сторону, будто жаждая дать себе возможность успокоится, однако, на самом деле проверяя ее, Саю произносит иссушенным от ужаса бескровным голосом: — Я очень хочу жить. *** Пройдет, кажется, вечность — прежде чем они снова заговорят. Но на самом деле — даже солнце не успеет начать свое восхождение. На этот раз начнет Саю, прежде чем Миками даже подумает о том чтобы прошептать что-либо. Сейчас он словно свой собственный подсудимый: все что бы он не сказал, только навредит ему. — Я не хочу навредить Лайту, и я знаю, знаю, что он, и… не только он — Кира. Лайт — мой брат, и я — его люблю. — Вот ее ответ. Не годится. Из плоскости фактов он перейдет в эфемерность ассоциаций и чувств, мир, в котором законы не такие четкие, если и существуют вовсе. Почему разговаривая с этой девочкой, он сам снисходит до ее уровня? — Значит, ты обязана принять и Киру. — Нет, — опускает голову Саю, — Киру я не люблю. Но разве это значит, что однажды ночью я просто вооружусь ножом и приставлю его к горлу своего брата? Разве такое возможно? Только такое и возможно — как же иначе? Миками не понимает. Честно. Ему кажется, что из подобной причины неминуемо проистекает именно такое следствие. Ей удается рассмеяться и будто бы помолодеть на несколько лет в своей улыбке — едва ли не до беспечных детских лет, когда она вспоминает, кем была. — А знаешь — почему? Зачем я пошла на ту демонстрацию?.. Ты потеряешь веру в то поколение, которое планируешь направлять, если узнаешь, как все просто… И Миками надоедает угадывать. Вариантов, доступных для девушки с исходными данными Саю, не так много… Она весело мотает головой, отрицая все, что пришло бы ему в голову. — Криминальное право. Оно никогда мне давалось просто. Как и многое другое, почти все на моем пути… — к ней возвращается настроение, и она интригует. В этот момент она даже перестает жалеть себя о том, что — бездарна. — Наш профессор, презирающий идеи Киры, возглавлял подобные студенческие кружки, однако, никогда бы не пошел с нами на ту же демонстрацию. Он сказал мне, что мой единственный шанс получит у него проходной балл — примкнуть к этой самой митингующей толпе. «Да. Так просто.» Ее завершающие слова обрамляют его вытягивающееся лицо. Мир может не состоять из законов высшей математики, из материй непостижимо грандиозных. Не все пленены идеалами черного и белого. Кто-то стремится выжить, лавируя между фигурами — и только. Знает ли он — говорит божья сестра — что умерли те, кто и правда верил. Кто и правда хотел бы остановить Киру, даже самолично для этого становясь преступниками? И даже этого — они не хотели. Толпа работает вовсе не так. Никогда не известно, никогда, кто первый поднимет оружие, ну а последнее слово — всегда будет произнесено победителем и не будет оспорено никогда. «А мне… мне было плевать за кого я иду. Мне просто хотелось хорошую оценку. Как и сейчас — мне просто требовалось убить время с пользой.» Так — чтобы Лайт не волновался. Чтобы мама с папой продолжали верить, что их дочь хороша и протянет в университете, который никогда не был Саю по зубам. — Это отвратительно? — Саю спрашивает. Теперь напирает уже она, как будто в ее руках — настоящая власть, а он не знает куда деть свой потерянный взгляд. — Нет. Почему же? — Он знает, что это — отвратительно, и еще хуже, — что знает почему. Она просто живет. Жила. Но это ведь невозможно, нельзя, просто жить, однако, как облачить это в те слова, что она могла бы понять? Он боится, что следующий ее вопрос будет о том, как они поборят другие формы неравенства, что вне вполне осязаемых Кирой границ добра и зла. Что делать с теми, кто не способен понять разницу, а еще вынужден служить тому, что волею случая находится поближе. Но Саю молчит. Между ними замирает тишина. Миками только сейчас замечает, насколько она тонкая. Едва ли не просвечивается. А еще то, что он почти никогда не видит ее с едой. Даже за завтраком она брезгливо отворачивается от предложенных Лайтом или Мисой ложек с какой-нибудь легкоусваиваемой кашей или супом. Почему-то он вспоминает лицо Лайта, когда тот говорит: «Играть необходимо только по правилам.» Такой закон для фигур. Для игроков — пожалуй, другой. Такада подаст на развод, Миками чувствует, нет, он даже предложит это сам и первый, если она боится сделать этот шаг. Их мир создавался Кирой для того, чтобы никому, даже самому последнему трусу не было боязно, но почему-то даже им, апостолам, страшно ступить лишний шаг в неизвестность. Голова разрывается — то ли от того, что творится внутри, то ли от того как плохо выглядит человек, стоящий прямо напротив него, на ободке перед бездной, без пяти минут мертвая. А еще минутой назад — он искренне хотел бы ее подтолкнуть. Он убегает от нее, как сбежал бы со свидания с девочкой, слишком хорошей для него. Много лет назад, когда сам был еще никем, и не умел он ничего более кроме как вести эти утомляющие девушек и радующие безучастных учителей разговоры о справедливости. Уходит медленной, тяжелой походкой. *** Саю не привозят к завтраку. Миса подсказывает, и к удивлению Миками, именно Аманэ Миса, которую бог так и не наградил честью носить свою фамилию, именно она становится самым близким союзником Тэру в этом лагере. Не бог, с которым они творят мировое завтра и прожили все уровни пекла, вырываясь ценой крови целого мира — наружу, к свету. Не Такада — его любимая жена, та кто на него так похож, но чье ощущение причастности, одинаковости так и не переросло у нее во взаимное, настоящее чувство. Аманэ Миса. Она выглядит буднично, совсем не как модель, словно и она сама, как и все они, боги-апостолы, до чертей устала от собственной работы. Впрочем, ее красота не нуждается в обрамлении, даже в той, какой могла быть любовь Лайта. — Саю, — ее голос теплеет. — Ты должен понимать, Тэру, что ее похитил Мэлло. Саю находилась в плену достаточно долго, чтобы Лайту были предоставлены самые страшные из выборов. Тебе нельзя быть строгим к ним, даже когда внутри тебя что-то очень устанет. Миками помогает ей удобней разместиться в кресле, но это должен был сделать углубленный в работу Лайт. Сегодня утром он предпочел остаться у себя или на работе, еще с ночи. Что-то подобное бросила через плечо и Такада — накакуне. Миками не понимает: если это свобода — что почему несчастливы они все. И если это свобода — такое зло, то почему за нее стоило бороться? Миса повторяет ему: — Когда-нибудь все наладится, — и смотрит с уверенностью вперед себя, в пустоту, словно она сама — бог смерти и знает обо всем, что будет. Понимает, чем все закончится. Но Миками просто кажется, что она — ждет ребенка, и ее срок уже настолько устоялся, что решить о чем-то другом, передумать, было бы слишком поздно. На ее пальце блестит золотое кольцо со средней величины бриллиантом изысканной европейской огранки. Она — как и Лайт отныне — владелец этого прекрасного большого дома, и все оставшиеся годы, не принесенные в жертву всевидящим глазам бога, у нее в руках. Зачем-то он говорит ей неправду: — Ты переживешь мою жену, Такаду. — Он больше не знает, как утешать. Но Мисе этого достаточно. Это веско и практично. — У тебя, — поделится она в ответ. — Есть целых пятнадцать лет. Ты можешь вырастить подростка, если захочешь. К тому же, твой бог не запрещает тебе покидать этот дом. Ты сам запрещаешь это себе. Она снова права. — Мне правда очень жаль, Миса. Так быть не должно. — Хорошо, что они с ней наконец перешли на ты, и ей можно просто подливать горячий чай и пополнять коллекцию ее забавных пледов, украшенных лейблами знаменитых брендов, которыми ей все равно более некому хвастать. Слава айдолов тает со скоростью падающей с неба звезды. Подражание Монро и готические сценарии в образе — вчерашний день, даже в эклектике своего противоречиво гармоничного сочетания. Новая молодежь, та, что возраста Саю, хочет того, что легче пережевать — Миса кажется слишком сложной. — Я обязательно поговорю с богом. Она останавливает его резким словом, у самой двери, когда Миками и правда хочет, полный холодной решимости, направиться на работу к Ягами Лайту, вернуться к их долгим разговорам, в которых Миками не может найти ни одного однозначного ответа, не отягощенного бременем двойного дна. — Не смей. — Сейчас Аманэ и правда звучит как богиня, а потом — сразу же — как живой человек. — Не надо, Тэру. *** Саю проболеет еще сутки в молчаливом уединении своей комнаты. Это первое, о чем захочет узнать Миками, когда вернется с бесполезной и бесцветной долгой пешей прогулки в свой единственный выходной, от которого он так отчаянно жаждал отказаться до этого дня. По возвращению — все — бог и его апостолы-женщины — окажутся на своих местах, готовые к будничному ужину. У Лайта под глазами залегли тени легкой усталости, а на Такаду — Миками боится поднять глаза. У дверей прокурора первой встречает Миса, и подниматься ей с ее растущей беременностью — все тяжелее. Он отдает ей цветы, которые передумывает дарить Такаде. «Малыш должен наблюдать прекрасное. Даже пока не видит.» Но с цветами тяжело расставаться. Потому что они должны находиться в других женских руках. Миса улыбается с этим новым своим выражением стоического спокойствия, которое восхищает Миками, как то, что, возможно, когда-нибудь полярной звездой приведет его к каждому нужному ответу. Осветит каждый темный угол этого дома, к которому он все никак не привыкнет. — Я поставлю их в комнату Саю-чан. И, наверное, это — то, чего ему бы и правда хотелось по-настоящему.