Завтра

Утро у них всегда будет общим. Так хочет Лайт. Он думает, что так будет правильно. А значит, другой правды в мире не существует. Они завтракают все вместе, и после — дома останутся лишь ждущая от бога ребенка Миса, и Саю, не способная сделать и шагу без своего инвалидного кресла. Миками бросает на взгляд божью сестру, и она отвечает глазами пустыми, бездумными, будто ничего перед собой невидящими. Теперь он знает, что это ложь, знание о которой доступно лишь ему. Будь этот обман вреден их плану, очерняй он имя Киры, Миками бы не посмотрел — будь перед ним мать и отец Киры, предстань перед ним его собственная семья… После их победы эта истина становится совсем очевидной: каждая жертва оправдана и не подлежит счету, ибо угнетает дух. Но Саю — в добровольном заточении, и никак, никому не может навредить. В ту ночь она говорила. Подобно обычному свободному человеку, прекрасно владеющему собою. «У меня есть пластинки, СД-диски, хочешь? После отца мне остались такие отличные проигрыватели. Ты что — каменный?» Живая девочка двадцати лет, с неопрятно растрепанным хвостиком каштановых волос, в уютном свитере и полосатых пижамных шортах — тем не менее, вот она, целостная картина обмана, который живет своей, ночной жизнью прямо под крышей у бога Киры. Миками не видит логики в собственных слишком неуместных словах, когда говорит: — Ночью положено спать. Сейчас мы приберемся во всем этом бардаке, и ты пойдешь к себе в комнату. Он был бы отвратительным родителем. Таким, который не умеет слушать, когда ребенку так это необходимо, тем, кто хлопает дверьми в лицо, тогда как эти самые двери нужно лишь приоткрыть и оставить, пока ребенок сам медленно дозреет к тому чтобы открыть все что на сердце. Миками ловит себя на этой мысли. И наверное, хорошо, что он никогда не доживет до того, чтобы увидеть себя отцом. «Пока не остановится сердце последнего преступника — разве ты забыл?» — сказала бы ему Такада, справедливо выставляя его же собственные условия. — Хорошо, мама, — отвечает Саю, вскакивая на ноги легко и воздушно. — Но ты — молчишь. В конце концов тебе и рассказывать-то нечего. «Почему «мама»? Она, возможно, и правда немного безумна.» Так неловко ищет себе оправдания Тэру, когда все же находит повод не вспоминать об инциденте с чудесно излечившийся Саю. Во время завтрака Лайт раздает повеления, которые никого не удивляют. Миками — карает преступников, как прокурор, и как его, Лайтова, правая рука. Лайт тоже — продолжает убивать. И даже Такаде — полагаются вырванные из Тетради листы. И только Мисе не стоит заниматься этим. Она носит ребенка. Странно, как это может входить в конфликт с правым делом, однако, Лайт отвечает просто: «Пускай она просто выносит моего ребенка.» Убивать — будет после. Он хотел сказать — «карать». — Разумеется, — принимает справедливую поправку Лайт, — карать. Какая разница, спутать метод с целью, если они едины одной правильной, чистой идеей? Как жаль, что метод продолжает, несмотря на первоначальную разумность общего замысла, именоваться грязью. Убить. Зрачки Саю расширяются, пальцы в плотно сжатых кулачках едва подергиваются. Это не ускользает от внимательного взгляда Миками, а его реакция, в свою очередь, — от Лайта. — Она знает… бог? — Она едва ли понимает нас сейчас, Тэру. — Он поясняет это последним диагнозом, данным ей неврологами и психиатрами, по которым ее возила в последние месяцы своей жизни госпожа Сатико Ягами. — Эта реакция — не более чем рефлекс. Как у младенца — на внешний раздражитель. *** Они уедут на разных автомобилях, в разные, не связанные друг с другом жизни. Лайт — как новый начальник Токийской полиции, направляется куда-то в центр, обгоняя «Акуру» Тэру на многополосном шоссе. Миками едет в столичную прокуратуру, готовиться к очередному суду. И как хороший муж Миками всегда подвезет на работу Такаду, пусть им совсем и не по пути. Самое время спросить у нее, почему же она вышла замуж за него, если продолжает любить бога. Глупый вопрос, жалкий, недостойный верховного апостола, да и просто обыкновенного верующего. Совершенно ясно, что любовь к их богу — не сравнима ни с чем другим из существующих человеческих чувств. Это должно быть первостепенней, чем любовь ребенка к матери, и — наоборот. Ибо любовь к Кире — означает любовь к добру, в которой ты расстворишь себя полностью, если потребуется. Словно в кислоте. Не принимать Ягами Лайта, со всеми воплощенными в нем идеями и смыслами, означало бы отрицать в себе стремление к правде и справедливости, оставить себя блуждать обреченным во тьме целую вечность бездарных, грешных, отведенных тебе лет… «Ты спишь с ним, Такада?» — какой простой вопрос, на который можно дать только один честный, однозначный ответ. Да или нет. В крайнем случае, красноречивое, метафорическое «пошел ты». — Такада, — Миками заговаривает с ней уже тогда, когда они оказываются рядом с телебашней канала «Сакура», там где проходят обыкновенные будни его жены. — Ты знаешь, от чего умерла Сатико Ягами, божья мать? Одним движением он блокирует замки машины, чтобы жена не могла выйти раньше времени, но зачем? «Здесь опасно. Я выпущу тебя на парковке. Нет, мне не сложно. Я буду исключительно рад провести с тобой еще несколько прекрасных минут.» Такада прячет глаза, будто сделала что-то плохое, или словно ей страшно, что к чему-то плохому готовится Миками. — Она умерла от сердечного приступа, представляешь? Для этого не всегда нужна Тетрадь. — Такада хочет ответить просто, но получается беспричинно дерзко. Она профессионально переводит стрелки, зная его слабые места. — Тебе жаль его сестру? — А тебе — нет? — Миками пытается быть хорошим человеком, не вровень Такаде. Никто из них и словом не зарекся о вчерашней ночи, и все же, кажется, оба знают, что рано или поздно об этом придется сказать, в этом страшном и чужом человеческом тоне, в котором люди лживо предлагают друг другу «остаться друзьями». «Как ты можешь?» — Миками даже о себе не думает, нет, правда. — «Бог ожидет появления первенца от женщины, которая так бесконечно любит его.» — Она совершенно бездарна, эта Саю Ягами. Я помню ее школьницей. Чем бы она была без Лайта? Ну вот. Такада уже использует все известные ей стратегические ходы профессиональных журналистов о том, как начинать правильный, далеко идущий отсчет дистанцирования от неприятного оппонента, ступившего на твою территорию. Миками держит ее за запястье свободной от руля рукой, и целует на прощанье настолько долго, насколько она позволяет. Она не может себе представить насколько это страшно — просыпаться без нее, а страшно это настолько, что Тэру холодеет, как только представляет эту пустую постель без отвернувшейся от него Такады. Подумать только. Он был уверен, что после их победы — страх перестанет существовать. Наравне с болью и одиночеством. А сейчас Миками знает, что лучшее, что он может сделать — это не спрашивать Такаду ни о чем и просто позволить ей быть тем, кем она есть. Перед прощанием она зачем-то говорит, что она — не жестока. И опять следует окольными путями истинного журналиста, чтобы объясниться. — Саю… Она, знаешь ли, принимала участие в этих студенческих митингах против Киры, когда еще могла ходить. — Перед тем как оставить Миками наедине со своими мыслями, Такада добавит, опустив глаза. — Так что может и хорошо, что Саю Ягами больше не говорит и не ходит. Ну, ты ведь понимаешь меня, лучше чем кто-либо, Тэру, что я имею ввиду. Сердце его падает, приземляясь на какой-то новый, бесконечно глубокий уровень дна. «Конечно.» *** Работа проглатывается кусками, взахлеб. Как сочный мясной стейк, как лучшее вино. Потому что это то что знакомо для него и понятно. Да что там — для каждого из них. В конце концов-то как быть богом по-настоящему из всех них известно только Ягами Лайту. Все остальные — лишь прикоснулись к пониманию того, что значит оказаться на орбите чего-то настолько великого как бог. И тем не менее, дни проглатывают их всех, увлеченно, жестоко, игнорируя простой человеческий самообман, напоминая всем четырем, прикоснувшимся к божественному, что они — всего-лишь люди. Не более. О чем бы каждый смертный себе не намечтал. Тэру запрещает себе подниматься на чердак дома Ягами. Наверное, с этого стоит начать. Пусть и вне сомнения, у Тэру — самый чуткий сон из всех них. Такада часто позволяет себе работать допоздна у себя в кабинете (так они решили назвать это цивилизованно, пока правда не заострилась настолько, что они оба порежут о нее руки, замарав кровью и ненужной грязью). Лайт и Миса спят этажом ниже — так что расслышат они то, что на самом деле происходит с Саю только тогда, если ее будут убивать. Убивать. Миками убивает исправно, согласно плану Лайта, заполняя Тетрадь, так что правосудие все больше теряет очертания чего-то реального, смертоносного, приобретая методичный оттенок повторяющихся уроков каллиграфии. Размашистый почерк с каждым днем становится все убористее, однако, имен, на удивление — не становится меньше. В новостях говорят, что уровень преступности значительно снижается. И это — правда так. Лайт Ягами подтвердит — как начальник столичной полиции, Тэру — как ведущий прокурор. Статистика всех мастей доступна как раскрытые карты проигравшегося им картежника. — Понимаешь, — начинает Лайт, и Тэру — поймет всегда. — Диапазон нашего воздействия обязан расшириться. Зло ступает за грани простого действия, таясь в человеческом безразличии, молчаливой поддержке неправильных идей. Молчание, — утверждает Лайт, и он — прав. — Молчание — не означает принятие нашей правды. Молчание — обыкновенное зло, потерявшее способность бороться. Однако, стоит молчанию добраться до своих новых мечей, обрести лидеров, — и мир всколыхнется от новых форм зла, прежде не известных. Тэру никогда не спрашивает бога об Эл Лоулайте, но понимает, что Лайт прозрел слишком рано, познавая грани хитросплетений этических противоречий. Зло имеет столько обличий, что и не счесть. Ведь вслед за молчанием и пустотой, многое из того, что обыватель привык признавать добром — есть не более чем еще одно хитрое лицо затаившегося греха. Полиция, гении приюта Вамми, возглавляемые Эл, мировые лидеры и спецслужбы — все, что исконно считало своим призванием защитить человечество — лишь разрушало его, пытаясь истребить настоящего героя, который впервые за историю по-настоящему побеждал преступность. Иными словами, зло — это все. Почти. Тогда, по итогу, людей и останется с Ноев ковчег. — Не торопись, — отрезает Лайт дерзкое предположение Тэру. — До этого еще совсем нескоро. У нас не так много рук, чтобы настолько быстро обработать этот человеческий массив. Миками становится еще внимательнее на судах, и теперь его глаза пытаются охватить все, что находится вне моральной определенности скамьи подсудимых. Отвратительны лица услужливых адвокатов, что прикрываются своей лживой миссией обеспечить защиту каждому, кто за нее заплатит. Мерзок судья, что колеблется, выбирая между черной и серой шахматной фигурой, чтобы отыграть свою политическую партию так, дабы не прогадать, слывя слишком жестоким по меркам своего круга. Нет прощения присяжным, которые прощают, стоит адвокату выдавить из них скупую слезу жалости к своему подзащитному. Слепы свидетели, которые смеют позабыть о своем гражданском долге помнить каждую деталь увиденного ими преступления. Зло прячется практически во всем. Кроме, разумеется, тех, кто непосредственно защищает идею справедливости. — А в нас… — задает однажды вопрос Миками шепотом, будто надеется, что склоненный над Тетрадью Лайт не услышит. — А в нас может спрятаться зло? — В нашем случае, — улыбается Лайт, готовый разъяснить, — зло будет именоваться свободой, и потому — теряет свою изначальную форму зла. Конечно, их руки должны быть развязаны, чтобы действовать. Лайт поясняет. Да, они убивают, и фактически — если подумать, если взглянуть со стороны — ослепшим от мещанской глупости глазом обывателя — убийства, которые Кира совершает ежедневно — есть все то же зло. Но они-то ведь — наверху. На самой вершине. Их взгляд падает по-другому на вещи. Со стороны небес и солнца. Откуда Кира способен обозревать всю человеческую землю. Лайт заканчивает свою речь. И Миками будто долго решается на что-то еще, и эти тягостные мысли собираются внутри настолько тяжело, словно ему физически больно допускать их к собственному речевому аппарату, и он сломает все свои кости, чтобы осмелиться сказать… Будто каждое из его слов не пропустит цензура, законов о которой в царстве Киры из четырех новых повелителей — нет. Единственный их закон — справедливость. Говорить правду. И потому Тэру не может более сделать и шагу, чтобы выяснить то, что интересует его по-настоящему. Лайт улыбается мягко, как любящий брат, которого у Миками никогда не было: — Ты хочешь еще что-нибудь спросить у меня, Миками Тэру? Миками не спросит, у него не получится и мысли подумать, будто его парализует все, что он слышит. А еще то откровение, что то что делает Такада, покидая его, своего законного мужа ночами, есть не зло — а свобода выбора. Если вдуматься в каждое из даже существующих ныне законодательств относительно справедливых мировых государств — то его жена и правда ничего не нарушает. Но почему-то Миками это вовсе не развязывает руки, не развязывает язык. «Мне все понятно, бог.» На следующий раз, разрывая оковы овладевшей им как новый неумолимый бог бессонницы, он более не ворвется на чердак, который запрещал себе посещать вот уже более двух недель. Все будет просто как в Библии. Он постучится, и ему — откроют.