Деревья умирают стоя

      Накаджиме Ацуши никогда и ни в чём не везло. Всю жизнь его приследовали неудачи и каждый день сопровождался тем или иным промахом. Он постоянно допускал ошибки во всём, в чём только можно. И, пожалуй, самой идиотской ошибкой в его жизни было его же рождение. Жизнь Ацуши Накаджимы не задалась с самого начала.       В первые ему не повезло, когда он открыл глаза на руках матери. А может и не матери. Он даже не знал, существует ли в этом мире женщина, что признает в нём своего сына. В любом случае, от неё Ацуши досталась только фамилия. Даже своё имя он получил от директора того приюта, в котором проживает свою изначально провальную жизнь с самого детства. С того дня, когда он появился на пороге размашистого здания осенним утром. По крайней мере, так ему сказал директор.        Если честно, Ацуши бы с радостью согласился на то, чтобы он никогда не узнавал, как всё таки оказался в этом богом забытом месте на самой окраине Йокогамы. Ведь, как оказалось позже, мальчишки, что получали выговор за проведение тихого часа за приделами своей спальни (как и Ацуши, который в принципе, с ними же и получал за это), внимательно слушали тот самый рассказ директора о матери Ацуши и разболтали об этом остальным приютским. В итоге, не прошло и дня, как об этом судачил весь корпус. Как оказалось, быть брошенным своими собственными родителями — верх позора в местных кругах.       И таких неудачников как Ацуши в действительности оказалось не много. И все они подвергались насмешкам со стороны остальных ребят из детского дома. А всё потому, что большинство детей или сами сбежали от родителей, считая себя «вольными птицами» (большинству представителей этой группы было преимущественно от четырнадцати лет) или их родители были слишком бедны для содержания ребёнка и отдали его в приют для лучшей жизни. Были и те, чьи родители мертвы, но большинство предпочитало не упоминать такое из чистой солидарности. Такие же, как Ацуши, были брошены даже теми, кого везунчики называют «опорой» или просто «близкими». Так что, будет ли он новой жертвой более удачливых ребят — всего лишь вопрос времени. И он не заставил себя долго ждать. Не прошло и месяца, как насмешливые взгляды, вечно приследующие Ацуши то тут, то там перестали доставлять постоянный дискомфорт и чувство тошноты, из-за которого в последнее время, он каждые пятнадцать минут выделенные на уборку комнат после приёма пищи, проводил в туалете в компании сортира, постепенно переходило во что-то привычное.       Как-то один мальчишка, что постоянно задирал Ацуши, решил, что простых насмешек ему не хватает, а так как насилие со стороны детей в стенах детского дома строго на строго запрещено, то идея сделать Ацуши новую причёску показалась ему просто потрясающей. Весело и без насилия. Почти. Уже завтра, в корпусе номер два, не нашлось ни единого ребёнка, что ещё не успел посмеяться с его новой причёски — гордости хулигана и новой проблемой для Ацуши. Он всё ещё ощущал руки задиры на своём затылке и то, как грубо он хватал его за волосы. Его противный смех, что всё никак не выходил из головы и громким звоном отзывался в ушах. Всё это провоцировало новые и новые рвотные позывы. Ацуши чувствовал себя так, словно не ел и не спал больше недели. И в этом была доля правды. От еды он предпочёл отказывается ещё при первом проявлении постоянной тошноты. Как говорится, если решения проблем нет, то лучшее, что остаётся — поскорее от них убежать.       Под конец каждого дня, столь насыщенного отрицательными эмоциями, Ацуши должен бы провалится в сон без сновидений — нет же. Сначала ему не дадут расслабиться подступающие рвотные позывы, затем он всё-таки засыпает, однако его сны мрачны и запутанны, как коридоры приюта. Ацуши бредёт по этим коридорам, поднимается по винтовым лестницам, ищет комнаты, которых в этом корпусе никогда не было, и, разумеется, не находит их. Впереди него идёт мальчик-придира, Ацуши слышит его голос, но не может за ним угнаться. «Сюда, — говорит он, — мы почти пришли». И всё. Сон обрывается, а Ацуши так и не догнал этого мальчишку из сновидения.       И так каждую ночь. Снова и снова. Но не только ночь Ацуши проживает раз за разом одинаково. Вся его жизнь — сплошной день сурка. Подъём, насмешки, время завтрака, насмешки, рвота, уборка комнат, обед, тихий час и опять насмешки. Каждое утро Ацуши просыпался и думал о том, какой он неудачник. И всё из-за этого глупого хулигана, что не упускал ни минуты, дабы поизмываться над «безмамным педрилой». И так неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом.       И вот Ацуши уже шестнадцать. Казалось бы, он уже взрослый самостоятельный парень и может постоять за себя. На деле же, он совсем не далеко отшёл от того, девятилетнего себя. Лишь новые синяки и ссадины начали расцветать на его хрупком теле раз за разом. Всё потому, что задиры уже не ограничивались простыми обзываниями, и даже предупреждения воспитателей никак на них не действовали. На деле, «замести следы» после «преступлений» оказалось не так уж и сложно. Им не пришлось даже марать руки. Сказав Ацуши «пару ласковых», кучка парней запугала бедного паренька так, что он бы ни при каких условия не сказал о насилии в свою сторону. Главный мучитель Ацуши просто пригрозил ему, что хоть раз заикнись он об ужасном отношении к себе с их стороны воспитателю, директор сразу же узнает о его прогулках по корпусу во время тихого часа. Одного лишь упоминания директора непутёвой жертве хватило с головой. Теперь жизнь тяготила его в несколько раз больше. «И опять мне не везёт» — не перестаёт думать Ацуши после взгляда на новые синяки и до сих пор не исчезнувшие старые.       Утро выглядит ещё большей катастрофой, чем вчерашний вечер. Если бы у Ацуши были силы, он бы орал и матерился, разносил свою четырёхместную спальню и весь мир. «Зачем я проснулся?» — гулко звенит в пустой голове. Ацуши закрывает лицо руками с тяжёлым стоном. Он не хочет жить этот день, он хочет проснуться, чтобы всё оказалось страшным кошмаром. Но от этой реальности в иную не сбежать и приходится собирать себя по кусочкам.       Ацуши лежал в кровати, накрывшись с головой одеялом. Когда услышал противный писк медленно открывающейся двери. Кто-то вошёл в его спальню, цокая по ламинату выложенным «ёлочкой» низким каблуком. Вероятно этот «кто-то» — Азуми-сан, воспитательница средних лет, что будит Ацуши и всех в этой части корпуса каждое утро ровно в восемь. Женщина аккуратно потормошила его за плечо. С трудом разлепив глаза, Ацуши посмотрел на нежно улыбающуюся воспитательницу. Взгляд его серых глаз был мутным и сонным. Азуми-сан отметила, что разбуженный юноша был похож на взъерошенную и ошалевшую сову. Так же крутит головой и пытается сообразить, что происходит. — Ну всё вставай, — шепотом заговорила Азуми-сан, — Давай, быстро поднимайся и заправляй кравать. Утром она всегда разговаривает тихо, так что бы не мешать малышам, которые спят в соседней комнате. Дети до двенадцати лет всегда просыпаются на пятнадцать минут позже. Азуми-сан не хочет отнимать у детей их свободное для сна время. Она — единственный человек, которого Ацуши любит и действительно уважает.       И, пока она будила остальных парней в комнате, Ацуши, не особо торопясь, встал с кровати, что издала будничный скрип, как только он опустил на пол левую, правую ногу и окончательно поднялся с матраца.       Ацуши до безумия смущался переодеваться, когда в комнате ещё находилась Азуми-сан, поэтому медленно растягивая одеяло по кровати, пытаясь занять себя чем-то, он ждал, пока воспитательница всё же выйдет. И только тогда, когда она разбудила последнего юношу в комнате и скрылась за дверным проёмом, прикрыв дверь, Ацуши с облегчением выдохнул и наконец оторвался от одеяла и принялся снимать ночную рубашку. Так как его кровать находилась в шаге от шкафа-купе, то уже через пару минут, все его три сожителя и он сам, будут толпиться у его кровати. Так что не медля, Ацуши быстро закинул на одну из полочек в шкафу пижаму и достал повседневный белый костюм, состоявший из белой сорочки с длинным рукавом и такого же цвета шорт по колено. Обуви у него не было. По уставу детского дома она конечно же есть, но своей Ацуши лишился ещё в прошлом месяце. Один из хулиганов решил, что его сношеные кеды давно не стирались и помыть их в унитазе будет достаточно забавно. Мыть эти кеды заставили их же хозяина. С тех пор Ацуши ходит босым. Но несколько недель назад, Азуми-сан это заметила. Она и так знала, что над её воспитанником потишаются и даже знала почему. Она ходила к директору и пыталась с ним об этом поговорить, но он всегда отмахивался. И в тот раз тоже.                                     ***       — Всё в порядке. Это же подростки, у них такое принято, — как заеженная пластинка спокойно повторяет директор на возмущения Азуми-сан.       — В порядке? Вы хоть понимаете о чём говорите?! Я уже не первый год как работаю с детьми и знаю, что ничего не в порядке!       — Успокойтесь, пожалуйста, — холодно прерывает крики Азуми-сан директор, — если вас это удовлетворит, я могу поговорить с воспитанниками, но они и без этого знают, что насилие в наших стенах запрещено.       — Успокоится? Вы хотите, чтобы я просто взяла и закрыла на эту ситуацию глаза?! При всём моём уважении к Вам я не одобряю Ваш подход к воспитанию! Бедного мальчика не то, что обзывают, его бьют и портят вещи! И это даже не единичный случай!       — Ещё раз прошу вас успокоиться. Вы в моём кабинете и позвольте выполнять мои просьбы. В комнате повисла тишина. Лицо Азуми-сан, как никогда выражало гнев и неприязнь. Она тяжело дышала, пытаясь восполнить воздух в лёгких. Радовало лишь то, что сейчас в корпусе, кроме персонала вроде кухарок и прачек, никого не было. На часах пол третьего, а это значило, что все дети и воспитатели (кроме самой Азуми-сан) должны быть на улице ещё следующие полтора часа и никто не слышит как она, ответственная и порядочная женщина, так надрывается и пререкается с самим директором.       — Я надеюсь вы поняли мою точку зрения? Если так, то прошу вас покинуть мой кабинет и всё-таки выйти на улицу для сопровождения детей. Вы всё ещё воспитатель и ваши обязанности никто не отменял, — директор неторопливо подошёл к двери, взялся за ручку и потянул от себя, — проходите, пожалуйста. Азуми-сан грозно зыркнула в сторону двери и, словно обиженный подросток, поспешно зашагала в выходу. Лишь уже покидая рабочие помещение, она напоследок кинула сердитое «До свидания». Это была их последняя беседа на подобную тему.                   

***

      Переодевшись, Ацуши всё же решил закончить обязательную заправку постели. Он накинул на разглаженное, в ожидании ухода Азуми-сан одеяло, цветастое покрывало, после смял подушку «треугольником» и в конце положил аккуратно сложенный кораблик из полотенца на покрывало. Ацуши никогда не понимал зачем все эти кораблики и треугольники, но таковы правила приюта. Он вышел в хол, где уже собрались все дети их крыла, чтобы пойти на завтрак. Только ступив на пол ступнями, Ацуши мгновенно почувствовал весь тот холод, что хранил в себе голый бетон. Губы непроизвольно сжались в тонкую полосу. Сделав пару неуверенных шагов, он тут же услышал чьи-то смешки и непроизвольно оглянулся. Это оказалась компания хулиганов, что насмешливо зыркали на его оголённые стопы и даже не сдерживали гордые ухмылки.       — Так… — наконец заговорила одна из трёх воспитательниц, стоявшая рядом с Азуми-сан, — и все ли здесь?       — Вроде все, но я бы лучше пересчитала, а то вдруг что. — ответила другая воспитательница перебирала листы со списками.       — Хорошо! — заговорила Азуми-сан и начала пересчитовать всех детей, демонстративно выставив два пальца «рогаткой», — десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят и ещё трое. Все шестьдесят три, — она повернула голову в сторону воспитательницы со списками, которая что-то в них отметила.       — Ну всё, идёмте! Давайте, давайте!       Дети выстроились в колонну, состоящую из пар по два человека. Все встали с друзьями и начили разговаривать, смеяться. Помещение наполнилось шумом юношеских голосов. Всем было весело и комфортно в компанией близких друзей, с которыми знакомы ещё с раннего детства. Почти всем. Только Ацуши стоял без друга. Кажется ему опять придется идти с воспителем в самом конце. На самом деле это не так уж и плохо, если с ним будет стоять Азуми-сан, но видимо сегодня она пойдёт самой первой, вместе с ещё одной коллегой, в строю. Это значит только то, что в этот раз Ацуши придётся волочиться в самом конце с третей, незнакомой ему наставницей.       Долго идти не пришлось, столовая в их корпусе была всего на этаж ниже, по правую сторону от лестницы. Все шестьдесят юношей, что оживлённо беседовали друг с другом, быстро расселись кто куда по компаниям. Одному только Ацуши пришлось искать место за длиннющим столом, места которого были заняты общительными парочками друзей и такими же тихонями, как и он сам.       Сегодня, как и вчера, как и позавчера, есть совсем не хотелось. Нет, не потому что еда в приюте совсем уж несносная. Очень даже вкусная. Но не когда после каждого приёма пищи тебе нужно бежать в туалет, так как любая съеденная еда вызывает самое гадостное ощущение в районе живота, и не успеешь оглянуться, как завтрак неистово просится наружу. Через рот, к сожалению. А Ацуши совсем не из тех, кто легко привыкает к такому, поэтому лучшее решение, по его мнению, попросить съесть порцию за него, таких же неудачников как и он сам, что уж точно не откажутся от порции. Своей они уже лишились по умолчанию, как только один из местных задир посмотрел им в глаза. «Гони тарелку, ублюдок! Не отдашь по хорошему, и твоё уродское табло поздаровается с моим кулаком, гандонище!» — Этого хватало на то, что бы бедная жертва без промедления отдала свой обед. Даже если и часть про «поздоровается с моим кулаком» с высокой вероятностью была не правдой (всё же воспитатели, как ответственные взрослые, всегда были тут как тут, когда заходило хоть малейшее упоминание о драках между воспитанниками). Ацуши тоже раньше слышал подобные угрозы в свой адрес, но всегда с радостью отдавал тарелку с едой. Всё таки, чтобы предложить кому-то свою порцию, нужно было хотя бы сказать «прости за беспокойство» или даже банальное «привет», но и то и другое для вечно мальчаливого Ацуши, что всегда с трудом шёл на контакт, это было в сравни с непосильным трудом. И только задиры прознали об этом, сразу отстали о него. Ведь чего весёлого в том, когда в глазах жертвы ты видишь радостное облегчение вместо гулкого замешательства и страха?       — Эй!       Ацуши чуть не подскочил от неожиданности. Справа сидящий паренёк лет тринадцати, вдруг схватил его за руку, что до этого спакойно лежала на колене. Ацуши был не то что удивлён, он был в ахуе. Нет, правда. Впервые за столько лет кто-то решил с ним заговорить. И этот кто-то даже не воспитательница или хулиган.       — Хей! Ты меня слышишь, — паренёк щёлкнул пальцами у лица Ацуши разок, другой.       — А?       — Я говорю, ты же слышал про то, что в последнее время какое-то чудище жрёт куриц ночью? — мальчишка говорил совсем тихо.       На этом фоне, вдруг стало заметно, как все, от чего-то перешли на шёпот. Всё до единого в столовой казались каким-то припуганными. Кто-то тихенько переговариволся с ближь сидящими, и имел какой-то заговорческий вид. Кто-то просто сидел, не издавая не звука. А кто-то, нервно раз за разом оглядывал всю столовую, словно в попытках отыскать среди больше чем тысячи юношей, кого-то одного.       — А, ну да, — Ацуши нервно кивнул головой.       Про загадочного монстра, что последний месяц, время от времени, то разрывал клумбы, то перебивал всю курицу, перегрызая им горло, знал в приюте каждый. Не нашлось бы никого, кто ещё не слышал про «кравожадного монстра». Слухи о нём, разлетелись не больше чем за день.       — Так вот, говорят прошлой ночью, он это… съел Сайшио. Его тело нашли во дворе у большого дуба. Там тебе и вывернутые наружу кишки, кровь повсюду размазаная. Жесть, да?       — Ну, да…       — Ты же понимаешь, что он и нас съесть может? Об этом только все и разговоривают. Вдруг будут ещё жертвы? — совсем тихо, одними губами прошептал мальчик на ухо Ацуши и обратно отвернулся лицом к столу.       Кто-то съел человека.       Холодок пробежал по спине, оставляя табун мурашек. Ладони вспотели, а пальцы босых ног совсем замёрзли. Ацуши нервно осмотрелся вокруг, повторяя за другими ребятами. Теперь причина их странного поведения была предельно ясна.       Кто-то съел человека.       Волна непонимания окутала с ног до головы. Просто взять и растормошить человека до вытекающих внутренностей, как мягкую игрушку. В голове сразу заиграла красками картина распотрашённого мальчикишки, которого Ацуши едва знал. Даже если он и не видел его тела, даже если он только что об этом узнал. Обширно развитое отсутствием друзей-сверсников воображение, подкидывало всё новые и новые образы.       Кто-то съел человека.       Раз за разом Ацуши прокручивал эту мысль у себя в голове. В воздухе словно стоял тухлый трупный запах, коего и в помине здесь быть не должно. Но сейчас так совсем не кажется. В голове Ацуши мелькало одно изображение.       Многолетний дуб, чей ствол возвышался на расстояние в больше чем десять метров от земли. Леденящая пальцы ног голая холодная земля, промёрзлый воздух, лёгкий ветерок, что всё наровил приподнять белёсую рубашку и труп. Окровавоенное тело мальчика-подростка, чьи кишки и печень так и наровили выйти наружу через разгрызенный живот. Ошмётки человеческой плоти слиплись с волосами, словно намазанные клеем. Его кровь фантомно ощущалась на языке. Всё это вызывало чувство, что ещё чуть-чуть и кишки Ацуши тоже выйдут наружу. Правда в его случае через рот.       Тягостное ощущение дискомфорта в верхнем отделе живота мешало думать. Рот наполнилося слюной, а удручающая слабость во всём теле, словно настаивала на том, что нужно срочно полежать, а то ещё немного и невыносимая боль в голове доведёт Ацуши до состояния несостояния. Только посторонний шум ещё напоминал о том, что он в столовой с ещё более чем тысячай людей. Но Ацуши больше не может терпеть, ему срочно нужно проблеваться. Он быстро встаёт со своего места прикрывая рот двумя руками и бегом стремится покинуть помещение, напротивляясь в уборную.       Этим резким порывом он превлёк на себя внимание всей столовой. И дети, и мальчишки его возраста, и даже воспитатели в непонимании уставились на с трудом переберающего ноги Ацуши.       — Эй, Ацуши-кун! Ты куда? — Азуми-сан мигом встала из-за преподавательского обеденного стола, как только заметела ринувшегося прочь юношу, — Подожди!       Но Ацуши сейчас было не до неё. Его волновал лишь факт того, как бы побыстрее добраться до сортира. Ведь если он, не дай Бог, испачкает пол, от директора он отхватит по полной. А это значит, что встать с кровати он не сможет ещё неделю. Ведь директор бьёт больно. Пинает в живот ногой, так, что после ещё долгое время штормит, а живот так и отдаёт режущей болью. Щёки, после «профилактических» пощёчин саднят и покрываются красными пятнами. А колени то и дело щиплют и чешатся после нескольких часов стойки на горохе. Вообщем, новость о возможном визите к директору, особо не воодушевляла. Так что, крепко держа ладони одна на одной у рта, мелко дрожа и часто дыша, Ацуши, стараясь как можно быстрее, бежал в уборную. Живо потянул на себя ручку и открыв дверь, он рванул к одной из кабинок и не запирая хлипкую дверцу осел у унитаза. Содержимое его желудка, с противным хлюпающим звуком вырвалось наружу и забрызгало переднюю прядь светлых волос. Слёзы скопились в уголках зажмуренных глаз, руки мелко дрожали, а Ацуши, тяжело дыша, крепко держался руками за обадок унитаза, в ожидании следующего «захода». Казалось ещё немного, и вместе с желчью, прямо сейчас вылетит и желудок. Что в принципе, и не далеко от правды. Приоткрыв заплаканные глаза, Ацуши вдруг заметил, что среди всей той мешанины, где-то там плавают комки мяса. Уже 2 год на мясо Ацуши даже не смотрел.