Деревья умирают стоя

      Ацуши осел на пол, словно безвольная марионетка. Он, выпучив глаза, продолжал смотреть в одну точку и не шевелиться. Неожиданно дверь в туалет открылась.       — Эй, Ацуши-кун! Ты где, малыш? — послышался нервный голос Азуми-сан.         Она не прекращала звать Ацуши по имени и теперь всё-таки решила переступить через порог туалета. Её каблуки громко цокали по поверхности холодного кафеля, противным писком раздаваясь в ушах Ацуши.         Подходя к первой кабинке, Азуми-сан легко постучала по дверце.       — Ацуши-кун, с тобой всё хорошо? Не молчи, пожалуйста! — её голос дрожал, а она сама качалась на ступнях то вперёд, то назад, — Я же знаю, что ты здесь. Твои ноги видно снизу, малыш. Не прячься, всё будет хорошо. Ты просто скажи мне, что случилось, а я тебе помогу, чем смогу! И ни-ко-му не расскажу!       — Азуми-сан, — еле слышно прохрипел Ацуши, прерывая воспитательницу, — всё хорошо. Правда. Не нужно волноваться.       Он говорил обманчиво спокойно, в отличии от совсем уже расклеившейся Азуми-сан. Она продолжала настойчиво стучать по двери кабинки и пытаться приласкать юношу добрыми словами, внушающими доверие. И она была близка к этому. Кажется ещё чуть-чуть и Ацуши перестанет сдерживать всхлипы, разревётся и пойдёт плакаться в плечо Азуми-сан. Но он держался. Ацуши больше не тот маленький беззащитный ребёнок, что не может постоять за себя. Или он отчаянно внушал себе это. Кто знает?       Немного подождав и сжав нижнюю губу верхним рядом зубов, Ацуши взял себя в руки, и решил окончить эту несносную беседу, больше похожую на монолог:       — Азуми-сан, со мной всё в порядке. Я просто пойду в свою комнату и немного отдохну, — его голос заметно дрожал, но всё равно заставил женщину замолчать.       Она медленно отошла от дверцы кабинки и невзначай бросила напоследок, выходя из туалета:       — Позови меня, если что-то будет нужно… Запомни, я всегда с тобой, — опустив глаза в пол Азуми-сан перешагнула порог и прикрыла за собой дверь.       Это первый раз, когда по окончании разговора с Азуми-сан он может сказать «наконец-то».       Теперь в комнате Ацуши совсем один. Одиночество — это что-то, что заставляет все самые противные мысли вылезать наружу. Все его глубокие переживания въедаются в самое сердце и проедают его насквозь, как черви-паразиты. В такие моменты, тело Ацуши, становится пыточной камерой, а загоны и комплексы — самым острым оружием пыток. Но только не сейчас. Не в этот момент.         Он закрывает глаза и вдыхает глубоко, до боли в лёгких, как делает всегда, когда наконец остаётся один после особо неприятного избиения приютскими задирами. Впервые в одиночестве ему стало в разы легче, но промелькивающие в голове картинки-образы распотрошённого тела мальчика, что кровавыми пятнами покоится рядом с массивным деревом японского дуба.       Перед глазами всё ещё стоит образ, и Ацуши зажмуривается сильнее, готовый бить себя по несчастной голове, чтобы прогнать его к чертям собачьим. И на несколько секунд его отпускает. В ушах не стоит шум, перед глазами чистый лист и никаких мыслей. Становится легче.         В попытках встать с холодного пола он цепляет костлявой рукой мокрую ручку двери туалетной кабинки, чуть не проехавшись носом о бачок. «Хоть бы это была вода» — вытирая ставшую влажной ладонь о штанину, подумал Ацуши и продолжил свои попытки встать. Пусть его и немного шатало из стороны в сторону, но более менее устойчивое положение он занял.         Оторвав квадратик туалетной бумаги, Ацуши потянул ручку двери касаясь только этим бумажным кусочком. Выйдя из кабинки он кинул повлажневший клочок бумаги, прикрыл дверцу кабинки и глубоко вздохнул. А чём, конечно, сразу же пожалел. Всё-таки туалет, что делят немного-немало 200 мальчишек и юношей, что живут в этой части этажа — не лучшее место для кого-то, кто зашёл сюда без респиратора.         Слегка нахмурились от ощущения неприятного запаха, Ацуши подошёл к умывальнику и глянул в зеркало, грязное и с небольшой трещинкой-паутинкой в нижнем левом углу. В отражении зеркала его лицо и губы были белые, как чистые мысли только-только родившегося ребёнка. Заметив какое-то противное месиво из желчи и блевотины на волосах, и в уголках губ, Ацуши скривил лицо в гримасе отвращения уже второй раз за последнюю минуту. Юноша повернул ручку крана и подождав когда потёкшая холодная, словно промёрзлый бетон в общей столовой, вода сменилась на тёплую, умыл лицо, хорошенько потерев зону у рта, и передние пряди волос.       Он поднял голову и посмотрел в зеркало. Только теперь он решил задуматься о том, что произошло пару минут назад.       — Я кажется… Подождите что? — руки Ацуши, что до этого опирались на раковину, соскользнул вниз и повисли, словно подвешенные, — Хах… Это ещё одна не смешная шутка от Будды? Так мстят всем атеистам?       Он понимал, что вся эта жизнь — сплошная не смешная шутка от кого-то свыше, но всё равно начал улыбаться как последний идиот. Экий сумасшедший.         Неожиданно, отражение в зеркале начало мутнеть. Белёсые волосы, подстриженные, словно топором, а не ржавыми ножницами, начали взъерошиваться. Отчаянные, будто присыпанные пеплом глаза, приобрели желтоватый цвет и загорелись огнём полярной звёзды, а круглые зрачки заострились, как бубновая масть.         — Эй, урод!         Отражение в зеркале рассеялось в тумане, словно всё, что только что отчётливо видел Ацуши — лишь обман разума и никакой связью с реальностью не имеет, и никогда не имело. Наверное так и есть. Кажется он уже ни в чём не уверен.       Накаджима дёрнулся от знакомого, не несущего в себе ничего хорошего, голоса. В проёме стоял Фудзивара Иори и его вечный друг ростом с табуретку, чьего имени Ацуши даже и не знал. Иори — юноша, что на год младше, на пару сантиметров выше и в сто раз удачливее Ацуши. С ним связано слишком много плохих воспоминаний. Почему удачливее? Потому что этот придурок сам сбежал из дома, где его любила мать, в их корпусе он имел немалый авторитет и всегда сопровождается небольшой процессией — тем самым «вечным другом». Проще говоря от одиночества, или недостатка внимания он не страдал. Тем более, пару недель назад, ещё до первого появления того-самого монстра, его решили усыновить милая парочка за сорок. По словам сплетников из второго корпуса, они сказали, что через месяц, когда все бумаги будут готовы, Фудзивару ждёт светлое будущее.         Ацуши бы считал, что Иори удачливее его не в сто, а в тысячу раз, но к сожалению, удача уменьшается уже тогда, когда ты впервые переступаешь порог «Юношеской Йокогамской Школы-Интерната №4». И почему же Ацуши так его ненавидит? Неужто завидует? Можно бы было сказать, что нет, нельзя такое говорить не узнав ситуации, но в этом была доля правды. Ацуши завидовал ему по чёрному. Он честно считал, что «этот ублюдок Иори» не заслуживает такого счастья. Его бесило то, что эти старики-придурки, не зная Фудзивару «от слова совсем» решили принять его, как родного сына. Но как будто бы они поверили, что это он испортил Ацуши жизнь? Что это он постоянно избивает его в туалете. Что это он изуродовал волосы Ацуши так, что на него косился весь корпус недели так две, пока окончательно не привыкли, и теперь рассказывают ту самую историю про его волосы каждому новичку в приюте. Что это он лишил его не только обуви, но и социального статуса? Что это он… Если честно, этот список можно продолжать очень долго.       — Что глаза на меня свои вылупил, чмошник? Кабину попроще! — насмешливо сказал Иори, подходя к Ацуши, пока его дружок угорал на входе, закрывая дверь в туалет.         «Ну всё, пути к отходу перекрыты.» — последнее о чём подумал Ацуши, когда кулак Фудзивары попал ему в солнечное сплетение.       — Думал так просто отделаться? Распиздярил всё этой воспиталке Азуми и сьебал как можно быстрее! — хулиган смотрел на Накаджиму с призрением с ноткой открытой ненависти во взгляде.         — О-о чём это т-ты?... — захрипел Ацуши, не понимая смысл бреда, из-за которого его решили так избить.         — Не прикидывайща идиотом, пидрила безмамный! — зашепелявил дружок Иори, что стоял на шухире у входа, — эта дура Асуми отчитала нас сразу как ты съебал в сральник! Говорит, чтобы мы перестали тебя доебывать. Думает, если бы ты не сказал, то она бы хоть что-то узнала? Мы же так вщё щкрывали! — дружок Иори всё продолжал свою тираду немного задыхаясь между словами от перенапряжения.       «Ни хрена вы не скрывались. О том, что вы уроды, знает весь корпус» — помелькало в голове Ацуши, пока его мутузили в живот ногой.         —  Ну всё, заткнись придурок, — прервал Фудзивара своего кента, прекратив избивать бедолагу Ацуши.       Дружок Иори выглядел немного растерянно, но всё же последовал указанию приятеля и наконец перестал безостановочно болтать.       Иори подошёл к Ацуши, что лежал в позе эмбриона в ожидании, когда от него наконец отстанут. Хулиган присел на корточки и схватил свою жертву за ворот белой кофты. Он приблизился к ушу Накаджимы и зашептал:         — Если реально кому-нибудь спизданёшь, что я хоть пальцем тебя трогал, ты — труп.         Закончив говорить, Иори отпустил Ацуши, и тот упал на пол, ударившись затылком о холодную плитку. Из-за неоднократных ударов в живот, ком тошноты снова подходил к горлу. Голова трещала, а в ушах стоял звон церковных колоколов. Приподнявшись на локтях, Накаджима заметил, что Фудзирава с шестёркой уже ушли и теперь он снова один в этой адской комнате. Ацуши опять упал на пол.  

«Я хочу умереть.»

        Накаджима открыл глаза. Первое что он увидел, это не белый потолок туалета на первом этаже и даже не стены уродливого оранжевого оттенка в его комнате на четверых парней. Это был зелёный потолок неизвестного ему помещения. Здесь воняло чем-то противным. Лучше чем в туалете конечно, но вонь в этой комнате могла посоревноваться даже с запахом парфюма уборщицы, что убирала на их этаже. Ах, да. Так пахнут медикаменты. Значит эта комната — тот самый новый медицинский кабинет в их корпусе, который отремонтировали в прошлом месяце.         «Что я здесь делаю?...» Неожиданная телепортация из одного места в другое всё же немного удивляла. Желая поскорее уйти из непонятного места, Ацуши принимает вертикальное положение. Он спускает ноги по очереди, а после совсем встаёт с жёсткого матраца. Кровать издаёт скрип, который, как оказывается ещё громче и раздражительнее того, как скрипит кровать в его спальне. Рядом с койкой стоит тумбочка, она конечно же была пуста. Чуть правее от этой тумбочки было зеркало. Решив глянуть на свои побои, Ацуши приподнял белую сорочку.       Огромный синяк расцвёл на его исхудалом животе, словно сирень на клумбе. Из чистого любопытства, Накаджима покрутится туда-сюда рассматривая гематому. В дверь кто-то постучался и, не медля, вошёл в комнату. Это была Азуми-сан, обеспокоенная и вся на нервах. Ацуши быстро опустил подол приютской кофты и посмотрел в сторону воспитательницы.       — Боже мой, Ацуши-кун! — Азуми-сан подбежала к воспитаннику и сжала его в крепких объятьях. Объятья были тёплые и нежные, как поцелуй родной матери, которой у Ацуши никогда не было.         — Извините, а что произошло? — выпутавшись из приятных, но приводящих к риску быть задушенным насмерть,  обнимашек, вдруг спросил юноша.         Вдруг, Азуми-сан помрачнела и её до этого расчувствовавшееся лицо, захлестнула неприязнь.         — Малыш, я тебя прошу, говори мне всё, что с тобой происходит, — ласково начала женщина, — я решила проверить как ты там, а ты лежишь без сознания на полу! Я так разволновалась!         Азуми-сан не переставала лепетать, пока Ацуши не прервал её:         — Не беспокойтесь пожалуйста. Всё хорошо, честно. Просто не говорите об этом директору.        Женщина грустно выдохнула, смотря прямо в глаза воспитанника, такие глубокие и необычные. «Как скажешь, солнце.» —  последнее, что бросила Азуми-сан перед тем, как цокая каблуками по белой плитке, она удалилась из медкабинета.         После этого случая прошло несколько недель. Ещё немного, и всё совсем устаканится, и вернётся на круги своя. Словно из приюта трагическим образом не исчез мальчик. Словно Ацуши никогда не видел в отражении зеркала ничего странного. И словно в туалете на первом этаже никого и никогда не избивали до потери сознания. Ведь всё, что осталось от Сайшио — умершего мальчика — это лишь слухи и пугливые ахи да вздохи. Ведь кто знает, может совсем скоро исчезнет кто-то другой. Всё, что осталось от загадочного отражения в зеркале — смутные воспоминания мальчика с хорошей фантазией. А всё, что осталось от случая в туалете — два свидетеля, одна жертва и большущий синяк больше напоминающий пятно от сине-фиолетовой акварели.       Иногда Ацуши даже казалось, что всё, что произошло неделей ранее — бред шальной фантазии и ничего больше. Ровно до одного инцидента на завтраке.