Пока ты спал

      Раз уж ментов в подмогу брать не с руки, взял бы парочку плечистых санитаров из дурки, чтоб подсобили: рубашку смирительную одели, укол успокоительный сделали да уволокли несуетно под белы рученьки. Крыша у парня съехала, бывает. У Игоря самого кулаки чешутся, когда судья выпускает Гречкина на свободу. А та девочка рыжей была. Воспитывалась в том же детдоме.       Альтер-эго в обличье Птицы ошибается, когда кидает Серёже под ноги окровавленную голову Грома. Говорит зловеще: «Этот случай на твоей совести». Юноша быстро трезвеет от этой страшной картины, всерьёз собираясь вскрыть себе горло неровным куском стекла. Осознаёт, что он это сделал. Создал монстра в средневековой маске, а тот, кто породил – тот убьёт.       Очнувшись, Разумовский судорожно ищет нейролептики в письменном столе, громко шаркает ящиками с договорами, которые не понадобятся больше никогда. Обездвиженный майор, лежащий на полу возле дивана, воодушевляет сильнее, чем администратор из группы смерти. Если жить по-людски не можешь, хоть подохнешь тихо, никому больше не навредишь. Пригоршня таблеток быстро делает своё дело, услужливо притормаживая процессы в непоправимо свихнутом сознании. Как там говорит Птица? Ах да, действуем жёстко и радикально! Убеждаясь, что на затылке Игоря нет крови, миллионер высыпает на пол прозрачный лёд из металлического ведра, подгребает, как песок. Слава богу, что Игорь дышит, померещится же такое.       В голову ударяет сильнее, чем водка с пивом. Серёжа чувствует горечь в горле, медлить нельзя. Хер его знает сколько он продержится прежде чем Птица вырвется на свободу. Или попросту сдохнет от передоза. Шатаясь, как пробудившийся косолапый, переступает по полу, усаживается в кресло. Как ребёнок смаргивает слёзы, глядя на чистый лист. Пишет: «Я – Чумной Доктор. Мне очень жаль!» Знак восклицания – кривой и размашистый, свойственный тем, кто добровольно прощается с жизнью ещё ребёнком.       Марго молчит, к счастью. Долгие проводы – лишние слёзы. Серёжа надеется, что уснёт. Зрение берётся разноцветными пятнами, сознание мутнеет, как варево в бурлящем котле ведьмы. На полу лежат сладости в разноцветных обёртках, как на подбор. Это он вхерачивает статуэткой в самодельную витрину. Шоколадная фабрика Чарли, блядь. Когда тошнить начинает, залпом пьёт шампанское из горла, прижимая ладонь к солнечному сплетению, давится. Вспоминает Олега, мужественно старается унять всхлипы. И нахер было служить в той проклятой ЧВК, гибнуть на другом конце света? Нос закладывает от слёз, страх ширится от горла до рёбер. Старый кремлёвский гном с высокой стены уже не первый год грозится повторить большую войну, позабыв о том, что война – это в первую очередь трупы, а не победы.

***

      Лёжа на полу Игорь соображает медленнее обычного, недоуменно ёрзая волосами по подтаявшему льду. Внутренний голос назидательно говорит словами Прокопенко: «В команде нужно уметь работать, в команде». Гром, как «Газпром» в рекламе, на шаг впереди, возводясь на ноги, строит планы по поимки злодея, который безобидно сопит за спиной, стоит обернуться.       – П-прости меня, – сипло просит Серёжа.       – Ага, уже простил!       – Это я Чумной Доктор, – грудь парня непроизвольно вздымается от всхлипа, – никто больше не умрёт.       – Употребляешь что-то? – недоверчиво спрашивает Гром, на ватных ногах подходя вплотную.       Грубо тормошит неподвижного Разумовского за плечо, наощупь оказывающимся влажным и горячим.       – Эй, друг, ты прям здесь обдолбался что ли?       Пытаясь найти ответы, Игорь без спроса закатывает рукав шёлкового халата. Сергей дрожит, дышит прерывисто, как наркоман со стажем. Вены на деле оказываются чистыми. Никаких гематом, проколов и припухлостей. Ну подумаешь, жизнь вытекает, как вода из продырявленной пулей фляжки! Хотя есть ещё кокаин. Товарищ майор любезно отвешивает подозреваемому пару звонких пощечин, чтоб оклемался.       – Я не хочу в тюрьму, – лепечут синеватые губы, – и в дурдом тоже.       – Хочешь не хочешь, а придётся, – приговаривает Гром, быстро смекнув что к чему.       – Не придётся, – тихо отзывается юноша.       Ни таблеток, ни ампул Грому так и не удаётся найти. Привык же, гад, брать нахрапом. Так захотелось медальку на грудь нацепить? Утереть нос тому лысому пидорасу, откомандированному из Москвы? В казино ещё понятно становится, что с башкой этот малый не шибко дружит. Кидается грудью на амбразуру, несмело заговаривая с предводителем банды.       – Что ты принял? – жёстко спрашивает Гром, без малейшей брезгливости дотрагиваясь до влажной шеи.       – Ничего, – упрямо врёт Разумовский.       – Скажи мне, – злится Игорь, – у тебя щас сердце к херам остановится!       Ха-ха-ха. Как-будто он не этого добивается. Травится, как идейный нацист, и хер поймешь, чего же тут больше: трусости или благородства? Так и не дождавшись ответа, Гром вызывает скорую. Ослабляет туго завязанный на халате пояс. Быстрым шагом идёт к кулеру, чтобы взять воды. Громадная надтреснутая витрина внушает ужас. Сам же Дубину говорит, что всё из детства идёт у таких маньяков.       – Давай умоемся, – доброжелательно говорит Игорь, щедро плюхая на ладонь добрую половину воды из пластмассового стакана. Не чувствует ни скованности, ни неловкости, прикасаясь к лицу малознакомого человека. – Не тошнит тебя?       – Нет, – отвечает тихо. Жгучая боль затекает за грудину, как лава. Невнятный стон утопает в свистящем хрипе. Разумовский до крови прокусывает нижнюю губу, плохо соображая, что именно он делает.       – Больно? – Гром тыкает пальцем около сердца. Нежный, как лепесток фиалки, мальчуган нервно посмеивается. На вид ему не больше двадцати лет.       – Олег… Олег… Он умер, да?       – Да, – угрюмо кивает товарищ майор.       Подозреваемый Разумовский отъезжает прямо на глазах, запрокидывает голову и молчит.       – Не спи! Не спи!       Гром орёт над ухом, как сирена перед бомбёжкой, дотрагиваясь до мягких щёк и влажного от пота плеча. Никакой тебе эстетики, экзистенциальной наполненности и просветления. Серёже так страшно, что он вцепляется в руку немногословного полицейского, а тот не имеет ничего против.       – Сейчас врачи приедут, – строго говорит Игорь, – терпи.       А где же угрозы, оскорбления, прессинг? Как же тут не втащить, чтоб ожил? А потом эти же руки бинтами перемотать, будто не было ничего. Ох и торопится товарищ майор имя Разумовского из заветного списочка вычеркнуть, попадается всё-таки на крючок прогрессивного либерала.       Медицинская бригада появляется в офисе, когда в теле Чумного Доктора ещё теплится жизнь. Гром сходу хочет врезать медлительному фельдшеру в очках, который на вид ненамного старше рыжего смертника, и берёт ситуацию в свои руки – тычет в лицо неопытному молодняку полицейской корочкой и неплохо начинает транспортировку. Что автозак, что газелька с красным крестом – один хрен. Жаль, что Пчёлкина не сидит в засаде поблизости в ожидании эксклюзива.       – Не довезём, – тяжко вздыхает фельдшер, когда старенький мотор уже работает на всю мощь.       – Под статью пойдёшь, если кони двинет!       Игорь угрожающе прищуривается и уверенно бьёт ладонью по замызганному стеклу. В кабине водителя тихо играет радио. Оттуда доносится весёлый мотивчик шлягера:

Да у тебя же мама педагог, Да у тебя же папа пианист, Да у тебя же всё наоборот, Какой ты нафиг танкист?

      Монотонное гудение сирены множит тревогу, что рождается в животе, и подступает к гортани. Трудно поверить, что на кушетке перед ними лежит жестокий убийца, кесарь, санитар леса. А упёртый какой! Вырывается так, что капельницу ставят с третьего раза, когда Игорь лично фиксирует его руку.       – Смертник ты, – окончательно понимает товарищ майор. Разве что без пояса шахида и бороды, а так-то запросто в удавку полезет ради высшей цели.       Разумовский включается, как по щелчку, недовольно морщится от яркого света и сразу же упирается глазами в того, кто ему знаком.       – Не надо… не надо…       Голос такой тихий, что приходится читать по губам. А тут ещё и сирена воет на всю катушку. Какой же отвратительный вечер, проще ещё десять раз поймать тех конченых грабителей в масках клоунов, чтобы стать самым лучшим опером в отделе.       – Что не надо? Травиться было не надо? – Гром злится. Злится на себя, а ещё больше он злится на Разумовского, потому что такой хери точно не было в его гениальном плане.       Серёжа мотает головой – протестует. Сквозь сирену тяжело докричаться, поэтому он дергается, чтобы подняться и досказать, что спасать не надо, спасать.       – Нельзя, нельзя! – шипит товарищ майор, ещё сильнее прижимая его руку к оранжевой клеёнке. Для полного счастья им не хватает только вырванной с мясом капельницы.       Тогда Разумовский просто двигает пальцами на себя. Это сигнал – самодельная азбука Морзе. Игорь наклоняется максимально близко, не ослабляя натиск.       – Отпусти меня, – на ухо выдыхает молоденький паренёк, – устал я.       – Как скажешь, – соглашается полицейский, – ты только рукой не дёргай.       Серёжа бледный, как люди в морге под простынёй, и как та рыжеволосая девочка, которую насмерть сбивает Гречкин.       – Может, его курткой укрыть? – предлагает Гром.       – Можете, – сонно кивает фельдшер, – друг Ваш?       Игорь молчит, спешно стягивая кожанку с плеч. Хотя Юле в казино говорит: «Замочу этого урода…».