Ключ от дома

Не так он представлял себе свою семейную жизнь. Это вообще была не совсем она. И даже совсем не она. Но что оставалось Жану, кроме иронии? Со стороны было и вовсе не отличить: вот он, Жан Кирштайн, жил теперь не в казарме, а с женщиной, в разбитом доме мертвого друга. Эрен тоже с ними жил. Он был тут везде. В нацарапанном «Э» в углу, в старой ссохшейся кружке с трещиной от края до донышка, в жирном пятне на дощатом полу — Микаса говорила, это он масло разлил, когда они маленькие матери помогали. Скажи Жану кто в его пятнадцать, что он будет делить с Микасой кров и стол — пришлось бы поумерить свою радость, чтобы дожить еще до того, а не умереть сразу от счастья. Кто же знал, что не будет им в этом счастья. Да ведь все лучше, чем поодиночке. Ей одной на этих развалинах точно было бы тяжко. Но ведь и Жан пришел сюда не только ради нее. С ней было очень просто. Микаса вообще не лезла в душу, не пыталась его утешить, не спрашивала, как он справляется, и ничего от него не ждала. И ей с ним было легко, потому что и он был такой же. Утешить Микасу ему было не под силу, справлялась она неважно и тосковать не переставала; но ни подбадривать, ни осуждать ее Жану было не нужно, а того, что она просила подать ей соль за обедом да не давала ему имя свое забыть, было достаточно. Вот радио. Хорошая была штука, одна из этих новых приятных штук. Жан был вроде радио в этом доме. Помимо того, что у него нашлись две длинные полезные в быту руки, которыми можно было класть стропила, стеклить окна и мешками грести мусор, Жан еще и разговаривал. У Микасы пока не завелось радио, но был Жан, он ничем был не хуже. Еще и отвечал ей впопад. И вообще — живая душа. Оказалось, живая душа рядом неплохо сдерживает от того, чтобы совсем с ума не сойти. Это он на себе узнал. А дом снова вырастал на пригорке — добротный, в два этажа. Он все крепчал на своем месте и стремился вширь, вверх и даже вниз: скоро рядом с ним появились курятник и колодец. Жан сделал бы больше окон, чтобы было светлей, но Микаса хотела, чтобы все здесь было как прежде. Темный дом с маленькими завешенными окнами был как ее сердце, большой и непроницаемый. Жан не любил этот дом — не за что было; но помощь Микасе наполняла жизнь подобием смысла. Они нежничали даже — своеобразно, конечно, как тысячелетние камни. Как люди, которые вместе через непроходимое бок о бок прошли; выстояли, но по пути что-то очень важное потеряли. Жалели друг друга. Как было не жалеть, когда прошлое было у них одинаковое, а печали так похожи. И даже смеялись. Без смеха было бы совсем тошно. Так и жили. Что-то вроде заплаток друг другу, чтобы не расползтись совсем. Жили себе, чинили домик в Шиганшине. Не очень с этим торопились. Переделывали какую-нибудь мелочь по дюжине раз. Ведь когда в этом доме бы не осталось того, что нужно исправить и заново построить, стены, чего доброго, сказали бы им «отомри», и что-то между ними переменилось бы, и на что-то пришлось бы решиться. Отыскать новый повод быть рядом или разойтись; а то и не выдумывать ничего, а просто признаться друг другу — правда, не в любви, а в беспомощности. В том, что ни у кого из них нет никаких соображений о том, как жить дальше. Семья?.. Кто знал, если даже они — нет.