Чистые берцы

Проводя языком по каждой шероховатой впадение подошвы чёрных берц, Финнеган трепетал, ощущая возбуждение, которое накатывало и усиливалось каждый раз, когда он чувствовал движение того, кто сидит перед ним. Если сейчас кто-то войдёт в затхлый, пропахший табаком кабинет, он не сможет сразу увидеть, чем промышляют Мэр и Полицмейстером, сидящем на полу… Но в них в любом случае полетит топор. Барк молчит, неспеша потягивая сигару. Не желая класть её в пепельницу, дабы не запачкать одежду случайными движениями, сам того не понимая расправляется с великолепным оплодом табачного бизнеса чуть быстрее, чем это нужно, тем самым урезая и Финну драгоценные минуты наслаждения, но его это не слишком волнует. Он сидит нога на ногу на своём кожаном кресле, облокотившись локтём на рабочий стол, заваленный документами, и как бы невзначай наблюдает за своим подчинённым, что расположился на полу. Работу по чистке обуви тот выполняет сносно, возможно, даже лучше чем свою основную, но всё равно изредка Барку приходится мотать носком в воздухе, указывая на то, какие части требуют лучшей помывки. Он так же ради интереса иногда чуть сильнее надавливает на лицо Финнегана, и, слыша приглушённый стон, похожий на глухой писк сломанной резиновой игрушки, ухмыляется. Язык слизывает пыль дорог и грязь, что всё ещё отдаёт тем смольным смрадом тухлятины. Накатывает тошнота, но её полностью заглушает то дьявольское благоговение, раболепство, сумешедствие и… Вожделение. Слюна блестит на чёрной коже берц, Финнеган открывает рот и аккуратно, чтобы не повредить ни зубы, ни обувь прикусывает носок, потом снова слизывает. Он на секунду останавливается, зажмурившись, чувствуя, что щёки и уши горят, глотает горячую слюну и снова открывает рот, поднимая глаза, чтобы хотя бы на секунду, через завесу торчащих во все стороны волос взглянуть на того, ради которого сейчас так усиленно сгибает спину. Как же Барк красив… Взор снизу вверх открывает прекрасный вид на все чарующие части его тела. Эта бледная кожа, эти вены на руках, эти тонкие губы, едва проглядывающие скулы, кудрявые волосы… Этот костюм в конце концов! Финнеган шумно и судорожно дышит, наблюдая за расслабленными чертами сидящего, как вдруг один единственный, но такой проницательный глаз устремляется на него. Сердце замирает, пальцы ещё сильнее сжимают жилистую голень. — Продолжай. — с ноткой недовольства бросает Барк своим хрипловатым голосом и снова делает затяжку, смотря прямо в лицо неродивого подчинённого. Он потрясывает ногой в нетерпеливом призыве к действию… На что Финнеган лишь кивает, издавая гортанный звук. Ухватывает ботинок и проводит языком по линии шнурков. Теперь ясно чувствует взгляд на своей макушке, что заставляет тело запревать, а мысли путаться. Голова пульсирует и в такт прикосновениям. Он ощущает чувство стыда, одежда начинает жать на швах. Скрипит зубами, снова останавливается. Не смеет поднять глаза… Бугор, проступающий на брюках в районе паха, теперь стал виден отчётливо, и как бы Финнеган не старался бы прикрыть это недоразумение, то принимая закрытую позу, то скрещивая ноги, напоминал о себе самым наглым образом. «Это не то, что вы думаете!», «Я могу объяснить!»… Пожалуй, никакая отговорка уже не поможет в этом деле, и если Барк посчитает нужным указать на данную деталь во внешнем виде подчинённого, ничто не поможет смягчить эту участь. Всё, что сейчас способен сделать Финнеган — выполнять приказ и тогда, может, начальство будет милостиво. Всё будто понарошку. И как он оказался в таком положении? Вроде ещё минут десять отбывал свой перерыв, намереваясь сходить в ближайшую столовую за обедом, а сейчас вот сидит на коленях, трясясь от восхищения. Пожалуй, сколько бы это не повторялось, он никогда не привыкнет. И обладая уже даже обувью своей одержимости, он никогда не сможет приноровиться к методичности и холодности ума, в обыденном занятии «приведения в порядок». Холодная кожа ботинок никогда не сравнится- с этим чувством. Объёмным, живым, трепещущим, тёплым!.. Нет, не тёплым. Горячим, как адское пламя. Раз… Раз… Язык заползает в углубления подошвы, выуживая оттуда грязь. Два… Два… Язык обходит уже блестящий носок. Три… Три… Поднимается выше, пальцы гладят каблук. Четыре… Четыре… Теперь и берец вылизан почти до блеска. Приглушённый вдох. Немыслимо, просто невозможно… Потное лицо искривляется в отчаянном выражении. Тесно… Ткань офисных брюк натянулась уже до пределов, до настоящих болевых ощущений… Финнеган поджимает губы, ёрзает, стараясь унять дискомфорт, но тот лишь нарастает. Как же он не хочет делать столь вульгарных, лишних движений на глазах у Барка, но тканевая ловушка, кажется, буквально пережимает кровоток, аж слёзы на глаза наворачиваются. Засунув остатки личной гордости поглубже, Финнеган всё же тянет руку к молнии на ширинке, намереваясь расстегнуть её, чтобы хоть как то облегчить свою участь, но слышит чёткие слова сверху: «Оставь. Не хочу видеть, что у тебя там.» В ответ лишь скулит, чуть ли не плача, но слушается… Проходит ещё несколько минут и Барк удовлетворённо кивает, разглядывая чистый берец, а потом меняет ногу и снова суёт в лицо подчинённого грязную подошву, второй заход. Всё начинается сначала. Финнеган чувствует, что теперь и его взъерошенные волосы взмокли у корней. Теперь он знает, что сидящий перед ним всё прекрасно видит, и это осознание ещё сильнее бьёт по мозгам… Ещё сильнее заводит. Это воспринимается как снисхождение, как благословение, как плата за жизнь, ту немыслимую услугу, что сделал для него этот человек!.. Мутит. Голова кружится. — Сэр… Я не могу больше… — срывающимся шёптом скулит Финнеган, наконец поднимая свои заплаканные глаза. Барк сводит брови к переносице, выдыхает очередную порцию густого дыма из пахучей сигары и твёрдо произносит — Продолжай работать, грязный червь. — Сэр, пожалуйста, я сейчас… — губы Финнегана трясуться, не в состоянии сказать то самое слово, но жестикуляция отчаянно пытается донести мысль. Барк скалит зубы. Повинуясь невербальным знакам, тот всё же опускает взгляд на классические брюки подчинённого и видит на них едва заметное влажное пятно. — Ты такой мерзкий. — в отвращении выплёвывает он, но оставаться с грязной обувью не желает… — Я сказал, продолжай! — прикрикивает он, не теряя настройчивости, и вдруг опускает второй, уже вылизанный берец на пах подничнённого. Его губы пронзает садисткая улыбочка при виде того, как из глаз на покрасневшем с новой силой лице брызгают слёзы. — Лижи. — слушая болезненные стоны, и продавливая достоинство Финнегана подошвой, отрезает он. Сердце будто сейчас из груди выпрыгнет. Тело трясется, а дыхание настолько звучно, что каждый клочок воздуха отдаётся всхлипом или стоном. Под подошвой пульсирует горячая кровь и каждое мелкое её движение становится невыносимо. Слюней становится так много, что они уже стекают по подбородку. Финнеган прогибает спину, зажмуривается и снова берёт обувь в рот, чуть ли не до тошноты проталкивая её за щеку. Барк тоже теряет терпение. Сигара в его руках почти дотлела, а это значит, что перерыв скоро закончится. — Ускорься. — шипит он, и начинает использовать, пожалуй, свой самый веский аргумент — давление на гениталии. — Сэр, сэр… — причетает Финнеган, кривя залитое слезами лицо, он закусывает пухлые губы, но отстраниться не смеет, пускай и действия Барка причиняют ему тянущую боль, что разносится уже по всему телу — Прошу, пожалуйста, прекратите, я… я… — Я запрещаю! Ты не закончишь, пока не вылижишь всё до блеска! — Сэр… Сэр… Сэр… — в практически в беспаметстве без конца сипит Финнеган одно и то же слово, чувствуя, как один ботинок во рту грубо массирует дёсна, а второй вдавливает в плоть остатки достоинства… И вот доходит по своего предела. Электрический импульс проходит от головы до ног, заворачивая пальцы. Финнеган резко подаётся вперёд и, давясь воздухом через закрытые руки, которые так отчаянно зажимают рот от лишних звуков, сотрясается всем телом, безумно кося глаза к переносице в финале. Всё тут же затихает, и на несколько секунд в кабинете воцаряется полная тишина. — Простите. — прерывает её глухой отрывистый скулёж. Финнеган поднимает полные стыда глаза, ожидая своей дальнейшей участи… Барк прицорикавет, убирая ногу, и видит, что в районе паха подчинённого расплывается мокрое пятно. — Какая же ты свинья, Альбатрос. — с улыбкой закатывая глаза, говорит он, и кладёт докуренную сигару в пепельницу. — А теперь убирайся вон.