Чистые берцы

Барк с немой методичностью складывал в ровную гармошку отчёт, положенный ему на стол несколько минут назад. Финнеган не хотел такой участи, но, несмотря на смены, приобретавшие вид рабского труда с умножением 6 по 3, не мог ничего поделать… Барк всё равно считал его работу недостаточно эффективной в силу последних событий, а недостаточная эффективность безнаказанной не остаётся. «Вот, что для меня твоя работа!» — как бы говорил пустой, холодный, а так же единственный глаз начальника, излучающий скорее не детский протест, а уставшее негодование с немым безразличием. Пальцы мерно проглаживали сломы бумаги, а зубы сжимали фильтр сигаретки, которая так некстати оказалась между зубов. Вероятно, сначала она ещё давала дым, но, по непонятной причине, вскоре затухла, оставшись пылить на стол пеплом. Челюсти держали многострадальный кусок бумаги скорее по инерции, а кусок помятой целлюлозы был уже изжёван настолько, что, казалось, оболочка смрадной трубочки скоро треснет, вынуждая курящего вернуться лет так на 50 назад и начать плеваться табаком… Финн молчал. Барк почти собрал из документа веер, а значит, что скоро его ещё раз обругают за неэффективную, медленную и жалкую деятельность и, наконец, отпустят. Как же он этого ждал… Всё равно эти отчёты сохранились в базе, а протест Барка — просто очередная попытка утешить своё самолюбие и недовольство о том, что же после себя ему оставил прошлый правитель и что же придётся разгребать из последних громких дел… В затхлом кабинете было как всегда душно. Финн то и дело тихо вздыхал, протирая пот со лба, но Мэра почему-то не тревожил этот посторонний звук. Теперь Барк, положив веер на стол, тщательно рвал его на тонкие полоски. Будто ему не хватило того незамысловатого оригами, чтобы выразить свою мысль. Наконец, Финн всё же открыл рот. — Сэр… — аккуратно начал тот, мягко постукивая пухлыми пальцами по столу — Простите, я уже понял Ваше недовольство, но… Разве есть смысл…— дальше сказал особенно осторожно, потому что знал следствие подобных заявляений. — Ну, я ведь мог сейчас сидеть за работой, а так только время Ваше… Трачу. — он сглотнул. — Правильно говоришь, комар битый, правильно… — как-то не особо вдаваясь в смысл слов подчинённого, выдал Барк, отрывая ещё одну полоску от отчётов об уровне преступности в городе. — Так… Я пойду? — с надеждой, которую старался не сильно показывать, пролепетал Финнеган. — А… Дай-ка руку, Альбатрос. — пробубнил себе под нос Барк, будто отпуская принуждённого собеседника на свободу, однако, когда тот в нерешительности протянул ладонь ему на прощание, недовольно поднял глаза и отрезал — Левую, свинина. При этой фразе в желудке Финнегана что-то зашаталось, будто в него разом забросили целый килограмм камней. Всё внутри сжалось, а глаза округлились. На лбу с новой силой проступила испарина. — Ссс… — он хотел сказать привычное «Сэр», что уже для него стало чем-то вроде междометия, но не смог выговорить ни звука более. Барк всё ещё смотрел на него, ожидая выполнения просьбы… Хотя, скорее приказа. И Финн этому приказу воспротивиться не мог. Он медленно поднял с колена трясущееся запястье и положил его на стол. Его пальцы и так выглядели короткими, но вот мизинец, являясь крайностью, представлял из себя лишь одну фалангу, по виду которой было понятно, что была она таковой далеко не с рождения. Не здесь, только не в кабинете, не будет же он за столь мелкую оплошность!.. Или будет?.. Может, его терпение уже в крайней степени иссякло?.. От волнения затянуло и в мочевом пузыре, но Финн до сих пор надеялся скрыть бурю эмоций, постигших его хрупкий разум, хотя страх отражался на лице в настолько невероятном проявлении, что САМО ЛИЦО, казалось, уже стёрлость, превратившись в белый блин. Барк, будто не замечая состояния сидящего напротив, взял его руку за палец, словно какую-то бумажку, брошенную на тротуар, и поднял со стола. — У тебя пальцы, как сосиски. — резонно заметил тот, взял одну из нарванных бумажных полосок и вдруг начал заматывать в неё указательный палец Финнегана. Подчинённый, разумеется, смутился, но претерпеть такое поучение было гораздо лучше, чем лишиться пальца, поэтому он лишь покорно ждал развязки. — Как мумии. — глухо посмеивался Барк, крутя очередную трубочку из бумаги и надевая её на палец подчинённого. Финнеган, в свою очередь, тоже выдавал кислую мину, чтобы сделать вид, что шутка начальства ему забавна. — Вот этот у нас Тутонхомон. Этот Хатшепсут… И знаешь что? Все умерли! — хохотнул Барк особенно ярко. — Забавно, Сэр… — булькнул Финнеган в ответ, наблюдая, как последний — большой палец скрывается за каким-то словом из напечатанного отчёта. И вдруг лицо Барка снова стало серьёзным. — Ты как давно в церковь ходил? — спросил он без причины, с нежностью проглаживая бумагу на чужих пальцах. Финн снова смутился, но через несколько секунду уже ответил, практически без волнения. — Да… В последнее воскресенье ещё. — Молодец. Надо бы и мне сходить как-нибудь. — на этих словах Барк взял со стола металлическую прямоугольную зажигалку, лежащую около настольной лампы, открыл её крышку и звонко щёлкнул колесиком. Увидев язык пламени, Финнеган снова испугался. Он моментально захотел отдёрнуть руку, но Барк этого сделать не дал. — Тихо! Даже не смей упрятать свои сальные культяпки в карман! — крикнул он, до боли сжав запястье, и этого крика оказалось достаточно, чтобы Финнеган… Полностью застыл, наблюдая за тем, как бумага на кончиках пальцев опаляется яркой струёй. Работа — есть работа. Приказ — есть приказ… Барк поджёг каждый палец поочерёдно, и резвым жестом закрыл зажигалку лишь тогда, когда огонь занялся наверняка. Сначала подпекало, но не так сильно. Из-за адреналина в крови боль притупилась, и оставалась таковой, пока не приняла воистину мучительные очертания. Финн старался сдерживаться до последнего. Он надувал щёки и прикусывал губы до крови, его лицо страшно покраснело, а на шее и лбу выступили вены. Вероятно, он ожидал, что за «хорошее поведение» Барк просто задует эти пять болезненных церковных свечек, но этого не случилось. И вот уже загорелись тонкие волоски на фалангах пальцев… — Сэр! Пожалуйста, прекратите! Потушите! Потушите! — состясаясь от боли и капая слюнями на стол в последний раз попросил Финнеган, сохраняя хоть какую-то выдержку, а потом кожа на пальцах начала плавится. Из глаз мигом брызнули слёзы, а из горла раздался первый, такой истошный и отчаянный крик. Теперь он умолял, надрывая глотку. Голова упала на стол, а правая рука с силой сжала взъерошенные волосы. — Помогите! Прошу, помогите! — срывающимся голосом возвал тот, но в ответ услышал лишь: — Молча, туша. Будь тише. Я подожгу твои волосы, если нам кто-то помешает На этом моменте Финнегану пришлось убавить голос, ведь в его череп закралась подозрительно ясная мысль, что Барк может не шутить. Теперь он лишь кряхтел. И, стоит сказать, НИКТО В МИРЕ не слышал настолько отчаянного кряхтения. — Ну, пожалуйста… — простонал он в пустоту, чувствуя, что сознание покидает его. Жар пронизывал каждую часть дрожащего тела. Кровь стучала в ушах ужасающие, практически предсмертные ритмы. Финнеган шикоро открывал рот, стараясь вдохнуть, но вместо этого издавал лишь хорошо различимый горловой шлепок, а потом выл, извивался и скулил, не сколько чтобы подейстовать на Барка, а надеясь, что это хоть чуть-чуть облегчит страдания. Отчаяние доходило до предела. Слишком больно. Подняв голову со стола, порядком залитого соплями, через мутную пелену заплаканных глаз Финнеган увидел, как Барк, не боясь опалить ни ресниц, ни бровей, вальяжно закуривает об его короткий мизинец свою потухшую сигарету, и как она весело разгарается у него в зубах. А никотин всегда даёт свои плоды! — Ну, так работать будем? — как ни в чём не бывало спрашивал Барк. — Б…Бу…— слова прервались длинным и протяжным звуком «ы», вытянутым на пике начавшихся болевых ощущений. — Хорошо будем? — уточнил тот вновь. — Хорошо! Хорошо! — уже не в силах сдерживаться поорал Финн, только ради того, чтобы проорать хоть что-то. — И по воскресеньям? — Да! — А не врёшь? — Да! Да! — уже буквально лаял Финнеган.

***

Пальцы всё ещё дымились, а Барк тем временем разматывал обгоревшую бумагу, прилипшую к коже, к счастью для Финнегана, потерявшую большую часть нервных окончаний. Сигаретку он уже докурил и сплюнул её в пепельную кучку из тех самых отчётов, пропитанных, в прямом смысле, КРОВЬЮ И ПОТОМ работников. Финн так и не мог поднять головы со стола и лишь мусолил собственные щёки в разлитых слюнях, пока не услышал, так ранее заветное: — Всё! Свободен! Голова медленно приподнялась, и перед взглядом предстала интересная картина: пальцы, покрытые множественными кровавыми волдырями, потрясывались, и каждое движение приносило неимоверный дискомфорт. Они уж точно схуднули, но вместе с этим приобрели некой… Сопливости. Финн попытался ими подвигать, и у него это получилось, и только тогда, когда в разуме пронеслась хоть отдаленно хорошая новость, ЧУТОК оживившийся, он подкинул новую прекрасную находку!.. Обонятельные рецепторы заработали как надо, и уже тогда Финнеган ясно ощутил, что в воздухе стоит едкий запах горелой плоти. И как бы Финн не старался сохранить своё достоинство, при мысли о столь странных шпикачках на стол всё же полилось густое содержимое желудка.