Магия ночи

Мегуми зашторивает окна, но слабый, лунный свет, всё же проникает в комнату, тянется по его кровати к кровати Итадори. Фушигуро оборачивается на соседа — тот уже несколько минут как спит и свет ему, по-видимому, не мешает. Слегка улыбнувшись этой картине, Фушигуро укладывается и внимательно наблюдает за мерным дыханием Юджи. Вдох, выдох — есть в этом что-то успокаивающее, позволяющее самому быстро расслабиться и заснуть. Последняя мысль, что мелькает в периферии Фушигуро — будет ли эта ночь такой же, как те, предыдущие? Когда луна так же скользила по коже, шея обжигалась горячим дыханием, а в голове не было ничего, кроме ощущений. Фушигуро кажется, что он и не спал вовсе. Лишь следовал за промелькнувшим воспоминанием, в подлинности которого, он всё ещё не уверен. Холодный диск так же возвышался в небе, так же просачивался сквозь занавески. Фушигуро сел в кровати по-турецки и устремил взгляд в небо. Бесконечное, звёздное. В этом есть красота, что могущественнее не только его самого, но и всего остального мира. В такие, редкие моменты, Фушигуро забывает о себе и растворяется в моменте. А затем, ощущает, как кто-то касается губами его затылка. Мегуми знает, кто это. Знает, не спрашивает, ничего не говорит и не сопротивляется: боится разрушить магию ночи. И кто-то, оставив несколько поцелуев за ухом, наверняка улыбается, разделяя это отстраненное волшебство вместе с ним. Пояс его юкаты аккуратно развязывается. Поцелуи продолжают покрывать шею, но теперь спускаются по позвоночнику: и белая юката скатывается вместе с ними. Фушигуро вздрагивает, хочет потянуться к источнику тепла, но не торопится. Ждёт, когда юката сползёт полностью, когда жар чужого тела поглотит его сам. Ждать не приходится долго. Кто-то притягивает его к себе, и вздрагивать от холода больше не приходится. Чужое дыхание раздаётся над ухом. Той ночью было также, и Мегуми помнит, что в этот момент, движения по его телу прекратились. Так и сейчас, кроме жара, Фушигуро не ощущает больше ничего: словно сейчас всё оборвётся и закончится. И Мегуми этого не хочет. Не хотел ни тогда, ни сейчас. Кажется, что только в такие ночи хватает смелости снять предохранители и поддаться безумию, которого, в жизни, за последнее время, стало слишком много. Мегуми проводит кончиками пальцев по чужой скуле, медленно, спускаясь к подбородку. Нетерпеливая ладонь перехватывает и сама прижимает тыльной стороной к губам. Мегуми глубоко вдыхает. Воздух начинает испаряться, его начинает не хватать, но даже в этом нет никакой проблемы. Его ладонь не отпускают. Не отпускают, но губами стремятся к локтю, оставляют цепочку поцелуев. Другая рука Мегуми, тянется к чужим волосам — мягким, на удивление податливым. В ответ чья-то рука скользит к его члену, пленяет крепкой хваткой. Из Мегуми всё же выходит сиплый стон. Он прикрывает глаза и откидывает голову на чужое плечо, отдаваясь ощущениям. Губы продолжают нежно блуждать по шее, пока пальцы скользят от основания до головки. Стон Мегуми становится громче: он крепче сжимает чужие волосы, чуть тянет их. В тишине раздаётся смешок, после чего, рука оттягивает яички, слегка сжимая их. Дыхание сбивается. Мегумм чувствует, что до разрядки остаётся совсем немного. В лихорадочном страхе — страхе, что эта ночь уйдёт так же, как и предыдущая, исчезнет, растворится в этом, безумном небе, чего он, на самом деле, совсем не хочет. Он рванно выдыхает, в каком-то страхе проходя ладонью по чужой щеке, шевеля губами, пытаясь что-то сказать. Со лба вытирают пот. Мегуми открывает глаза и забывается в чужих — алых, и не боится. Не боится, но наслаждается кровавым оттенком в свете луны. На губах играет улыбка: нежная, весёлая, не свойственная этим глазам, уверенная. У Мегуми мир заканчивается на этой улыбке — мир, и вся эта ночь, в последующем поцелуе, тоже. Он не теряет сознание: помнит, как его накрыли одеялом, и жар чужого тела не исчезает, он совсем рядом, только руку протяни. И Мегуми протягивает. Протягивает, а его руку сжимают в ответ. И этого становится достаточно, что бы поверить в эту ночь так же, как и в предыдущую.