Где-то в "Никогда"

— Повеселиться хочешь? — Можно. По виселицам я специалист. Семейка Аддамс (The Addams Family) (2019)

Каждая история начинается тогда, когда совсем не знаешь: участвуешь ли ты в ней проходящим мимо персонажем, быть может, соседствуешь с главным героем истории. А может, совсем скромно наблюдаешь в самом конце витиеватого рассказа. Казалось бы, история предопределяет твоё место в среде обитания здесь и сейчас. Она ставит перед тобой точку, хочешь ты этого или нет. И всё ещё не совсем понятно, когда близок твой конец, а когда было начало? Было ли оно у тебя вообще? Стоили ли затраченные усилия того, чтобы сделать шаг куда-то поперёк? Ведь так волнительно пойти против чего-то. Стиснуть зубы до противного скрежета, резко выдохнуть и почувствовать раздражение, поднимающееся где-то с давно замёрзших глубин. Так вдохновляет сделать шаг в никуда, осознавая, что волнение — а вот же оно, никуда не делось. Лишь любопытство и нездоровый интерес поведёт тебя дальше. Поэтому слепо доверять во тьме можно только себе. Особенно в истории, героем которой ты не являлся, но точно стал. Он усмехнулся, поправляя светлые волосы. Быстро смахивая светлые пряди с мокрого лба, пришлось запрокинуть голову назад. Дышать было катастрофически нечем. Перед ним исчезал кислород, но это не было волшебство. Это всё была она. Всегда — только она. Жадно втягивая в себя морозный воздух, он ощутил тёплые пальцы на своих напряжённых плечах. — Ещё? Она хотела бы сказать это холодно, привычно чуть задрав подборок и совершенно не моргая, как умела только она. Она хотела бы. Но в этот раз не этого. А его. Когда-то давно, в одной из старых книг, которую приходилось перечитывать раз за разом, так как строки глупо ускользали от понимания, мелькнула фраза, которую следовало запомнить. … Мы нe имеем правa отказываться от счастья. Большинствy людей такогo везения нe выпадает. Им нечегo сказать друг другy потом. Она едва заметно усмехнулась, размыкая припухшие после жадных, неистовых поцелуев губы. Как кусочки из разных картин — никогда не пересекутся. Они были таковыми, ведь так? Горящие нетерпением глаза напротив продолжали изучающе смотреть куда-то чуть ниже линии её ключиц. О, она точно знала — куда. Этого не могло произойти. Не может. Не будет, точно нет. Вот только беда в том, что вывод делаешь не ты, а художник, который смотрит на старый холст. И столь плавно вычерченная в её голове история канула в лету. — Ещё? — требовательно, властно. Так было надо. Его хриплый голос оглушал, выбивал из неё последние силы. Уэнсдей замерла, прикрывая глаза. Такая редкость, такая банальность. Она бы привыкла к этой банальности, безразлично потирая плечи. Но пока кожа касалась кожи, а горячее дыхание опаляло шею — конца не будет этому никогда. — Ещё. Рывком притягивая её за тонкую талию к себе, он усмехался. — Прикоснись ко мне, — требовательно произнесла Уэнсдей. А он лишь смотрел на неё. Она была тщеславна в абсолютной уверенности личной безопасности. Каждая просьба, слетевшая с этих, как казалось ему раньше, совершенно сухих губ… Дурманила. Терзала его разум. Он не знал, что может быть так трудно оставаться рациональным, глядя на её фигуру на кровати, которая слегка накренилась от добавления его веса. — Монстры тебя не пугают, — наконец заключил он. — Нет. Ожидаемый ответ, такой быстрый. Он усмехнулся. Осознавала ли она, что каждый такой раз делает монстра именно из него? Он этого не планировал А может, не хотел. Два часа. Сегодня у них есть два часа. И что бы он ни решил сделать, Уэнсдей будет терзать его рассудок. По сути, она подставила свою шею под его укусы, словно угощение для дикого зверя. — Я тот, кого ты должна бояться, а не монстров вовсе. Но Уэнсдей не ответила. Его хватало безумие за горячие руки всякий раз, когда желание прикусить податливую кожу становилось острее. Он хотел видеть, как она волнуется, прижавшись к нему; он хотел схватить её за тонкую талию снова и снова, вжимая хрупкое тело на себе. Ближе, глубже. Это было грязное, грязное желание. Он знал, что этот голод не утихнет никогда. Его руки казались такими большими на маленьких руках. Приходилось двигаться осторожно. Он медленно расстегнул пуговицы на черном платье, оттягивая белый воротничок ещё ниже. — Я не думаю, что это то, что ты имела в виду, когда просила меня прикоснуться к тебе, — пробормотал он с насмешкой в голосе. — Нет, — согласилась Уэнсдей. — Нет? — его руки замерли. Тёмные глаза блеснули даже во тьме. — Разумеется, нет. Я хотела большего. И он поперхнулся. Округлые плечи, нежная кожа и маленькая, совершенно бесподобная фигура сводила его с ума. Словно спелая, сочная ягода, из которой, казалось, потечет сладкий сок, если он вонзит в неё зубы. Пришлось прикрыть глаза, чтобы успокоиться. И даже это не помешало ему снять лифчик, прикрывавший её грудь. Когда он откинул в сторону заплетённые в косы волосы, рассыпавшиеся по её груди, наконец позволил себе осмотреться от изгиба грудей до их вершин. Он был одержим этим, как в первый раз. Её кожа снова покрылась мурашками, когда он надавил на её плоский живот. И стоило лишь убрать руку, как взгляд смешался на какие-то мелочи. Было забавно наблюдать, как её живот поднимался и опускался в такт её дыханию. То же самое было и с грудью. Только сейчас было видно, насколько чувственна у неё кожа, как волнительно она дышит от таких движений. Боги, она умела краснеть! Едва заметно, так блекло и почти миражом. Но это было. С каждым вдохом её грудь на мгновение приподнималась, прежде чем снова опуститься. Низкий стон вырвался из его рта, когда она чуть придвинулась. Сладкий звук её голоса побудил его наклониться и опустить своё тело. Он прикоснулся к её груди, снова не заботясь о том, как выглядит его положение — его верхняя часть тела была драматически согнута. Ах, этот драматизм в каждом взгляде. Это было так ему свойственно. Уэнсдей задрала подбородок повыше. Чувство удовлетворения, которого она никогда до сих пор не испытывала, поселилось у неё в животе. Он упивался её телом, как одержимый, не обращая внимания на свою дрожащую фигуру. Ему нравилось в ней всё. Он приподнял одну из её ног и подавил стон. Чулки снимать не было надобности. Точно нет. — Чёрт возьми. Он мог видеть её промокшее нижнее белье. Смотреть друг другу в глаза было почти больно, почти горело где-то между рёбер от этого. И… чуть ниже. Совсем ниже, если бы он был более откровенен. Дрожа от возбуждения, он погладил её нижнее белье. Усмехнулся. Чёрно-белое. Надо же, как оригинально. Опустив её ногу обратно, он одним быстрым движением снял с неё раздражающую ткань. — Чёрт… — он выругался снова, стягивая уже и платье до конца. Как только он положил её стройные бедра себе на плечи, открылась вершина её бедер. Это движение заставило её смутиться. Однако едва заметный протест был уничтожен следующим движением его губ. — Ха-а… Он правда делал это с ней, правда делал что-то, о чём она и думать никогда не собиралась. Нетерпеливые движения языка казались достаточно резкими, когда он надавливал и касался её тонкой кожи. Он осторожно прикусил её зубами, стараясь не причинить боли. Глаза её распахнулись, даря бледному лицу ранее не бывалое выражение. Как такое возможно? Она достигла кульминации. Быстро, точно. Подобные ощущения ведь ни с чем не спутаешь, но и сравнить их было не с чем. Уэнсдей замерла, чувствуя всё ещё болезненную пульсацию. — Я прикоснулся к тебе, как ты просила. — Ксавье… — Да? — едва сдерживаясь, он прикрыл глаза. Она просила этого, она получила. Следует отступить. — Я хочу ещё. Вид её слегка прищуренных век и вздернутый носик с веснушками показались ему совершенно прекрасными. И взгляд её, совсем не похожий на столь сухой и пустой в обычное время, словно проделывал в его груди дыру. Ведь у них было только это. Два часа. И сплетённые пальцы на чёрной постели.

***

Уэнсдей очнулась от своего сна, чувствуя себя отдохнувшей. Не было той усталости на плечах, которая давила последние несколько дней раздражающим грузом. Не было боли в коленях, из-за которых хотелось скрипеть зубами всякий раз, когда она двигалась. Не было напряжения, лишь странная пустота в голове. Монстр определенно появился в её сне, но она совсем не чувствовала страха. Хотя, был ли это монстр? Если нет, тогда кто же это был? Путаясь в собственных ощущениях, Уэнсдей замерла. Может она и чувствовала лёгкость в теле, но было что-то ещё. Она резко замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям. Что-то нет так. — Неужели… — она спрыгнула с кровати. — А? Это была не кровь. Её нижнее бельё было влажным. — Я, должно быть, сумасшедшая… Возбуждение, откуда? У каждого человека есть желания, которые он не сообщает другим, и желания, в которых он не сознается даже себе самому. Уэнсдей Аддамс хранила желание за тёмной дверью своей комнаты. Было бы забавно, потеряй она ключ. Шлёпнув себя по щекам, Уэнсдей нахмурилась. Да что это было вообще? Даже не так. Когда это началось? Спросите у Ксавье.

Семь записок, семь ночей. История первая….