Где-то в "Никогда"

— Я прочла записи школьного психолога, Миссис Бронштейн. — После нашего сеанса её ждали нервный срыв и шестимесячный отпуск. — И как ты это восприняла? — Как победу. Но тот, кто вяжет крючком, — недостойный противник. Уэнсдей, 2022

Не любить холод — означало бы избегать его, прятаться в помещении всякий раз, когда пальцы неприятно покалывало, а щеки становились предательски красного цвета. Уэнсдей не любила красный оттенок на своём лице чуть более, чем её обычно тошнило при виде обилия безумного розового цвета в комнате. Не любила. Каждый раз эти слова врезались под кожу, словно особо изощренный вид пытки. Почему-то «любить» и «не любить» одинаково сильно не вязалось рядом с образом Уэнсдей Аддамс. Словно чужды ей были эти слова. Ненавидеть? О, Боги, конечно! Презирать? Хм, вполне вероятно, да. Чувствовать раздражение, чуть хмуря тёмные брови от прохладного покалывания под ногтями? Безусловно. Ловить отторжение всякий раз, когда касаются её рук незнакомцы? Каждый день. Но вот что на счёт любить? Уэнсдей искренно не понимала значения этого слова. В её понимании — это что-то вроде привязанности, помешанности на человеке настолько нездоровой, что у голодного шакала бы было больше терпимости, нежели у таких людей. И всякий раз после мыслей о безумии, нездоровых касаниях и до тошноты елейных взглядах… Уэнсдей вспоминала родителей. Мортиша Аддамс была требовательна к себе с рождения. Даже блеск её тёмных локонов выглядел столь роскошно, что становилось немного дурно. Возможны ли вообще столь блестящие пряди? Всякий раз, когда она откидывала мешающие пряди за спину, взгляд её становился какой-то нездоровый при виде отца. Уэнсдей поджала губы до тонкой полоски, отложила бумагу в сторону. Какие-то необходимые строки ускользали всякий раз, когда следовало описать взаимоотношение между двумя людьми. И каждый раз она возвращалась к образу родителей. Они были единственным примером столь… одержимых отношений. Откидывая голову на спинку кресла, Уэнсдей вздохнула. Постукивание Вещи где-то в уголке стола странным образом успокаивало, а не раздражало. Возвращаясь к изначальной причине своих терзаний, Уэнсдей прикрыла глаза. Она избегала излишнего тепла. Но и совершенно точно проделывала тоже самое и с холодом. Поэтому, хорошенько оттерев щёки от предательской красноты, она почувствовала себя лучше. На улице было… свежо. В воздухе уже не пахло сыростью, а словно закоченелая земля больше не дарила аромат лёгкой, хм, черноты? Дышать было легко и свежо, это дерзко бодрило и вынимало из тела последние остатки сна. И до тех пор, пока кончики пальцев не бледнели и не начинали мелко подрагивать, Уэнсдей не возвращалась в комнату. Но стоило завидеть на лице что-то похожее на румянец — это ведь не может быть он, ведь так? –бегло взглянув на своё отражение в стекле перед комнатой, то сразу же первым стремлением было избавиться от подобного. Немедленно. Отсюда вытекала тема «любви» и «не любви». Которая совершенно точным образом приводила Уэнсдей к причине её авторских метаний. Муки творчества приносили странное, мрачное удовлетворение. Ведь если тебе тяжело что-то написать, значит ты развиваешься. Тебе есть над чем работать. Но в этот раз было что-то ещё. И это что-то каждый раз вызывало головную боль. Что-то ускользало среди размышлений о привязанностях, касающихся людей в её историях. Уэнсдей вздохнула, прикрывала глаза. Перед глазами так и стоял привычный, гордый образ матери.

***

— Любовь бывает разной, Уэнсдей, — Мортиша мягко улыбнулась, глядя в сторону Гомеса, и её образ сразу переменился. — Можно любить тело человека, можно любить его личность, а можно любить душу. Это три разных типа любви. Три совсем разных любви, но нелегко отличить одну от другой. Особенно в то время, когда еще существует в твоей жизни понятие первой любви. — Полагаю, это часть твоих ежедневных наставлений для меня, мама? — ровным тоном бросила Уэнсдей. Понимающе хмыкнув, Мортиша покачала головой. Этой девочке не нужны отношения. Пока не нужны. — Желания не менее опасны. Они следуют за темой любви и первых привязанностей. Любовь, обращенная к телу, основанная на сексуальном влечении, — жгучая, опаляющая. Она как смерть. Истинная страсть так сильна, что сознание сдается перед её напором. В тот момент может показаться, что человек становится предметом личного безумия. Но в основе только физическое влечение. — Имеет ли этот диалог хоть какое-то отдалённое отношение ко мне? Искренно положа руку на сердце, Мортише хотелось сказать «нет». Но почему-то глядя в пустые, тёмные глаза дочери, она не могла этого сделать. Этот ребёнок был совершенно особенным. Уникальным. И всё же, Мортиша Аддамс не сомневалась: в жизни её ребёнка будет что-то особенное впереди. — Полагаю, пока тебе кажется, что это действительно не имеет к тебе никакого отношения. Однако запомни, Уэнсдей. Привязанность и желание исключительно к телу легко отличить от желания прикосновения к душе. И когда одно объединится с другим… это уже больше, чем влечение. — Мне сложно понять ход твоих мыслей, мама, — всё тот же сухой ответ был не более радушен, чем все её предыдущие. Уэнсдей скучающе посмотрела в окно. Наставления утомляли, вызывая странное раздражение. Каждый раз оно становилось сильнее. Но Мортиша продолжила с небольшим нажимом — иначе было нельзя: — Возлюбленный в желании прикоснуться лишь к телу… у такой любви он не настоящий — он нарисованный. Мозг как в горячке, ему нужно освободиться от возбуждения. Вот он и рисует идеальную, манящую картинку. Обман раскроется позже. Но… И Мортиша замерла, вспоминая отношения с Гомесом времён их школьной молодости. — Но? — тёмные брови Уэнсдей выжидающе приподнялись. Скорей бы этот диалог закончился. — Но. Если смотрят не на твоё тело, а на душу… От этого уже не избавиться. Никогда. Вздохнув, Уэнсдей поджала губы. — Доброй ночи, мама. — Ты поймёшь, но позже, — медленно поднимаясь с небольшого дивана, Мортиша улыбнулась. Очередная беседа матери с дочерью была завершена громогласной победой Уэнсдей. Однако так думала только сама она. У жизни были свои планы на этот счёт.

***

Взгляд мазнул по уставшей фигуре Ксавье Торпа. Он выглядел как-то меланхолично, с примесью тоски и истерзанной недосказанности. Впрочем, по мнению Уэнсдей, так выглядело большинство поэтов. Она моргнула, ощущая непонятное покалывание. Каждый раз, когда они вот так вот перекидывались взглядами, становилось немного душно. Художник, чьи картины имели свойство оживать. Художник, которого она едва ли не лишила жизни, ошибочно разглядев в нём убийцу и преступника. Художник, взгляд которого всякий раз был наполнен чем-то, чего она совсем не понимала. И всё же, смотрела снова и снова. Прямо в лицо. Это стало негласной традицией. Смотреть ровно пять секунд друг на друга, здороваясь без слов. Один. — Я прошу тебя, — настойчиво протягивая руки вперёд, Энид была непреклонна. — Нет, — резкий ответ был неизменен. — И всё же, — маленькие ручки снова потянулись вперёд. Два. — Убери это от меня, — сквозь стиснутые зубы, Уэнсдей едва ли не шипела. Взгляд её потемнел пуще обычного. Однако на Энид это не произвело ни малейшего впечатления. Она привыкла к поведению своей соседки любого типа: от мрачно вызывающего до мертвецки тихого. Сейчас был один из их классических споров, касающихся сложного понимания Уэнсдей окружающего мира. А подобные перепалки, в конце концов, случались изо дня в день. И чем чаще затягивались беседы, тем более уверенно себя ощущала Энид. Поэтому и теперь она сдаваться не планировала. Разве что, отчасти. Совсем немного. И то, на случай, если Уэнсдей припасла какой-то особенно важный аргумент. Три. — Ты избавишься от своих авторских потуг выдавить романтичную линию для своих персонажей, когда хоть что-то узнаешь о страстях человеческих! Взгляд Уэнсдей потускнел. — Полагаешь, это, — она демонстративно ткнула пальцев в сторону протянутой к ней книги, — может мне чем-то помочь? — Это, — Энид закатила глаза, — помогло тысячам девушек понять себя намного лучше. Четыре. — И чем это поможет мне? Энид замерла, а затем её лицо приобрело задумчивое и даже разочарованное выражение. И правда. Вот он, проклятый убедительный аргумент. Далеко не факт, что одна из её любимых книг способна хоть что-то прояснить для Уэнсдей. Не так. Особенно для неё. Но внутреннее волчье чутьё странным образом подсказывало, она здесь права. Не знает почему. Не знает, отчего же. Но точно права. Выдохнув, Энид медленно произнесла, чтобы донести своё желание до совершенно не желающей слушать её Уэнсдей: — Я могу ошибаться, это так. Однако, не следует ли хотя бы иногда прислушиваться к советам людей, которые желают тебе помочь? Ты прекрасно знаешь, что в любой момент можешь прекратить прочтение, стоит только понять, что это и правда гиблая идея. Гиблая… Уэнсдей понравилось данное сравнение. Пять. Она снова моргнула, разрывая зрительный контакт с Ксавье. Морщинка между её бровями постепенно стала разглаживаться. Это был добрый знак. Для Энид. — Только первые двадцать страниц. Далее оставляю право за собой отказаться от этого, — Уэнсдей перевела взгляд на книгу, что вызывала странное отторжение даже на подсознательном уровне, и бросила на выдохе: — чтива. Просияв, Энид спешно всучила в бледные руки подруги книгу, которой так дорожила. И если бы Уэнсдей обратила внимание на странное волнение, так и витавшее вокруг самой Энид, то всенепременно бы ощутила некую недосказанность. Но она поймёт. Уже потом. Несколькими снами позже.

***

Раньше я не думала всерьёз о смерти, хотя за последние месяцы поводов было предостаточно. Даже когда подобные мысли приходили в голову, я и представить не могла, что всё случится именно так. Затаив дыхание, я смотрела через большой зал прямо в счастливые глаза ищейки. Отдать свою жизнь за другого человека, а тем более любимого, вне всякого сомнения, стоит. Это даже благородно. Я понимала, что именно приездом в Форкс подвергла свою жизнь опасности, но не жалела об этом, несмотря на леденящий душу страх. Когда сбываются самые заветные мечты, следует ожидать, что рано или поздно судьба предъявит тебе счёт. Ищейка ласково улыбнулся и медленно подошёл ко мне. Уэнсдей нахмурилась. Кажется, история обещала ей изящно преподнесённую тему смерти и душевных терзаний. Что могло быть прекраснее для морозного вечера почти впустую прожитого дня? Ощутив странный интерес, она продолжила чтение. Смерть — это покой, лёгкость… Жизнь труднее. Согласно закивав, Уэнсдей вновь ощутила необычное удовлетворение, которое так ласково её убаюкивало каждый раз, когда она открывала новую страницу. — Я самый опасный хищник в мире, всё, что есть во мне, привлекает тебя: мой голос, моё лицо, даже мой запах… Я бы и без этого обошёлся… От меня не убежать! Меня не победить!.. Я создан убивать… — И пусть! — И я убивал людей… — Это… не важно! — Я хотел… убить тебя. Я никогда не испытывал такой жажды людской крови… — Я верю тебе… — Не надо! — Я рядом и я верю… Остановившись, Уэнсдей гневно посмотрела на книгу. Бессмыслица какая-то. Опасный хищник, который создан убивать, убивал и будет убивать. Это было классическое запретное создание, которого может возжелать человек без способностей. Нездоровая привязанность, одержимость кем-то, почти граничащая с безумием нить отношений, связанная на жажде крови. Как за желанием питаться, что причиняет тебе удушающую боль, может скрываться нечто большее? Уэнсдей поджала губы, но следующую страницу всё же перевернула. Здесь, оказывается, столько интересного можно было встретить. — Лев влюбился в бедную овечку. — Какая глупая овечка. — Ну, а лев — просто мазохист. Удивлённо приподняв брови, Уэнсдей ощутила больший интерес. Оказывается, они принимали собственные пороки и даже говорили об этом открыто. Ну почти. Хотя такая завуалированная фраза среди болезненных отношений казалась ей слабой, но она всё же была. Принимать собственные недостатки и честно выставлять их напоказ перед другим человеком. Часто ли она видела подобное? Или это было нормально для людей и хищников, желающих отведать лакомый кусочек? А дело ли только в этом? Вопросов становилось больше. Прошествовав к мягкой кровати, Уэнсдей неспешно решила лечь поудобнее. Кажется, есть ещё детали, которые она желает узнать. — Я не танцую, увы. — Я мог бы тебя заставить. — Я тебя не боюсь. — Напрасно ты так сказала. Он пользовался властью, а она противостояла ему. Не боясь хищника, что может убить её по щелчку продолговатых пальцев. Более того, она принимала то, что может с ней случиться Уэнсдей не была уверена, что осознавала причины до конца. — Ещё несколько страниц, — решила она, поворачиваясь на бок с книгой в руках. Когда сбываются самые заветные мечты, следует ожидать, что рано или поздно судьба предъявит тебе счёт. — Мне всегда удавалось блокировать болезненные и ненужные воспоминания. Решения всегда давались мне с огромным трудом, но, сделав выбор, я испытывала огромное облегчение. Правда, порой с примесью отчаяния, например, когда я решила переехать в Форкс. И все равно, лучше так, чем жить в неизвестности. Ничто так не мешает спать по ночам, как неразгаданная тайна. В конце концов, Уэнсдей сама не поняла, как закрыла глаза. И от этого разгаданных тайн в её жизни не прибавилось. Скорее, наоборот.

***

Сквозь затуманенное сознание девушка смогла точно определить только одну вещь. В комнате она была не одна. Уэнсдей мало что видела в комнате, единственным источником света для которой оставалась щелочка между плохо зашторенным окном. Перед ней стоял кто-то, чьего лица она пока не могла разглядеть. Однако запах хвои и чего-то химического казался таким смутно знакомым… Каждая клеточка её тела странно горела. Она ощущала напряжение, исходящее от него. Уэнсдей уже успела представить сцену того, как незнакомец презрительно смотрит на людей сверху вниз. Но властности он не излучал, скорее, некое покорение. Странное сочетание. Её тело двигалось инстинктивно, она отступила назад, но вскоре уперлась о край кровати. Неприятный мороз пробежал по спине. Ловушкой это не назовёшь, однако сбежать она почему-то не хотела. Незнакомец с веселым блеском в глазах наблюдал за ней из угла. Она точно смогла рассмотреть его глаза. Медленно и неторопливо он преодолел разделявшее их расстояние. Их тела неловко соприкоснулись. А Уэнсдей уже словно парализовало. Такое простое повседневное действие, простое касание, оказалось чем-то столь обжигающим во мраке ночи. Скользящий, знойный взгляд, продолжал медленно спускаться по её бледной коже. Темная ночная рубашка мало что скрывала. И впервые от этого она ощутила себя несколько неудобно. — Не знал, что твои фантазии бывают такими, — хриплый голос рассёк тишину между ними. — Точнее, не думал даже, что у тебя бывают фантазии в принципе. — Почему? — она приподняла подбородок повыше, чувствуя некую сдавленность в теле. Расправила напряжённые плечи. — Ты всегда выглядишь крайне зажатой, словно тиски сдавили тебя и никогда не отпустят. Сухая, — голос резал по ушам. — Что ты здесь делаешь? — хотя, справедливости ради, следовало спросить, кто вообще стоит перед ней. — Какова твоя цель? — Цель? — губы незнакомца изогнулись в насмешливой улыбке, с полным пониманием того, каковы были мотивы девушки. Она ведь чего-то ждала. Чего-то хотела. Уэнсдей удивлённо замерла. Она правда чего-то хотела. Но чего? И лишь когда она словила очередной обжигающий взгляд на себе, то заметила, что его зрачки слегка сузились. Кажется, просвет между шторами стал более широк, позволяя увидеть чуточку больше, чем вначале их скудного диалога. Возможность наблюдать эту особенность в такой близости вызывала в ней странное нетерпение. Глубокий, гортанный смешок вернул её в чувство. — Ты боишься? — поинтересовался молодой человек. Его светлые волосы падали на изящное лицо и мешали рассмотреть лучше. Это раздражало. Хотелось ответить что-то сдержанное, привычно сухое. Но она не могла. Опять? Можно ведь сделать что-то новое. Что-то, что может сделать любой другой человек, практически не прилагая для этого усилий. Что-то, чего точно не могла бы сделать обычно она. В этот раз не сковывал характер, обстоятельства или собственные какие-то совершенно личные моральные устои. И она толкнула рукой его в грудь. Чего не ожидала Уэнсдей, так это того, что незнакомец подчинится. Крутанется на носках и, сделав резкий разворот, упадёт на её постель. Кровать заскрипела под его весом. Но один он не собирался падать в это безумие. Он потянул её за собой. Взглядом, усмешками. Блеском в глазах. — Я хочу увидеть больше, — Уэнсдей озвучила то, что крутилось у нее на языке. Наверное, целую вечность. — Насколько больше? — какое-то удивление стало сочиться на его губах. — Просто делай то, что я тебе сказала, — чувствуя себя ещё более смелой, она подняла тёмную бровь. Ответ оглушил её так, как ничто прежде не удивляло. Незнакомец прекратил быть таковым, когда отбросил светлые пряди со своего лица. И почему-то Уэнсдей показалось, что она с самого начала должна была знать, кто это был всё время перед ней. — Мне снять рубашку или сразу расстегнуть ширинку? Ксавье Торп. Это правда был он. А между ними исчезли пять пресловутых секунд.

***

Окидывая ничего не выражающим взглядом свои бледные руки, Уэнсдей тщетно пыталась понять, что она сегодня видела. Она читала, читала до самой глубокой ночи. Когда строки из книги смешались с её мыслями? В какой момент реальность стала смешиваться с чем-то, что несло в себе аромат хвои и какой-то химии? Такое количество вопросов отторгало её естество. Слишком много, слишком. — Никогда бы не подумала, что чтение способно затуманить рассудок и ввести в безумие, — сипло прошептала она в пустоту. Практически решив покончить с книгой, Уэнсдей замерла. Она ведь её дочитала только половину. Значит, следует на этом остановиться. — Это больше не повторится, — спокойно. Привычно сухо и решительно. Помутнение разума, ничего больше. И это закончится сейчас же. Уэнсдей Аддамс ошибалась в этой жизни не впервые в своих суждениях. Однако совершенно точно впервые ощущала странный интерес. Он медленно обволакивал, как тёплое одеяло ночью. Он приглашал к продолжению, завлекал неизведанностью. — Но следует записать это в дневник, — на всякий случай решила она. Чисто авторский интерес, только и всего. Следовало разобраться в играх разума, подводивших её сегодня. И это стало первой из ошибок в цикле «я никогда не» от Уэнсдей Аддамс, которые приведут двоих на одну, совсем уж кривую дорогу. Как известно, благими намерениями вымощена дорога в Ад. И ей это понравится.