Где-то в "Никогда"

— Венсди, как думаешь, может когда-нибудь ты выйдешь замуж и родишь детей? — Нет. — Но если ты встретишь человека, который будет поклоняться и обожать тебя, кто станет твоим рабом и пойдет на все ради тебя. Что тогда? — Мне будет его жаль. Ценности семейки Аддамс (Addams Family Values)

Сколько волшебства дарит сумрак, сколько волнения дарит тьма. И сколько переживаний, порою, утопает в неразгаданных тайнах каждой ночи. Каждая из них имеет своё особое значение для кого-то и совершенно бессмысленная одновременно с этим для кого-то другого. Так и каждое прикосновение имеет свой вес в полумраке. Каждое движение проложит либо путь к чему-то новому, либо навсегда запрёт перед твоим носом двери в будущее. Будущее, где Ксавье Торп желал касаться холодных и бледных рук. Смотрел бы в почти пустые глаза с блеском надменности и сухости. Но ведь те самые нотки страсти бы смогли согреть, не так ли? Каждой ночи необходимо своё меню. Это меню было слегка волнительным. В принципе, находиться в девичьей комнате было самим по себе чем-то слишком запретным и выбивающим дух из тела. Он поморщился, задев угол кровати ногой, да так, что мизинец проехался прямо по самому краю деревянной поверхности. Но эта боль стоила того, была необходима, сроду маленькой жертве. Примерно той, что словно бездыханно лежала на кровати перед ним. Ксавье растерянно смотрел на мирно сопящую Уэнсдей Аддамс и пытался понять: насколько сильно было его любопытство, что чувство самосохранения кануло в пропасть? Вопрос был скептично-риторическим. Ведь оказался здесь он после принятого им решения до смешного быстро. Практически сразу. Успокаивало отчасти лишь одно — долгие месяцы проживания Уэнсдей Аддамс вместе с Энид Синклер полностью притупили её чувства осторожности. Точнее, она совершенно не реагировала на шум в комнате по ночам, привыкшая к вечным стенаниям, громким песням и завываниям в полнолуние. Благо, полнолуние было именно сегодня, а сама Энид отправилась бороздить просторы сумрачного леса в компании приглянувшегося ей юноши. Но тишина в комнате ничуть не радовала Ксавье Торпа. Более того, она до одури или судорожной дроби в коленках пугала его. Мягкое, почти не ощущаемое посапывание Уэнсдей было похоже на медленный отчёт, который ведет прямо к его позорной гибели. А ведь он всего лишь надеялся выкрасть злополучный дневник, который вела девушка. Он точно видел несколько дней назад там своё имя. И оно, как успел он запомнить, встречалось довольно часто там. Почти через строчку. Исписанная тетрадь, впрочем, нигде обнаружена не была. Как бы усердно Ксавье не обшаривал похолодевшими от волнения руками шкафчики, как бы пристально ни глядел на полки возле кровати. Пусто — нет его. Чувствуя себя полностью опустошённым, Ксавье опасливо посмотрел в сторону Уэнсдей. И не зря. Та спокойно сидела на кровати, позволяя одеялу постепенно соскальзывать до самого края её ног. «Вот только этого мне не хватало», — нервно сглотнул парень. Она ведь должна была спать без всяких снов и волнений! Тогда, какого чёрта? Ксавье мысленно досчитал до трёх. Он ведь и правда понятия не имел, что делать дальше. Его план был прост: забраться в чужую комнату, узнать тайну дневника Уэнсдей Аддамс, испариться без опасений быть загнанным в угол. Очевидно, план провалился, а самому Ксавье хотелось выброситься в окно. Вот только окно вело лишь на террасу. Получается, сначала он вывалился бы туда, а затем только на мощённую дорожку перед одним из корпусов Невермора. Душевные терзания не успели настичь его, став рядом со страданиями разума — Уэнсдей уже схватила его за предплечье. И хотя хватка была достаточно слабой и едва ли походила на желание убить, утягивая в глубины самого Ада, Ксавье беспрекословно повиновался следующему движению. Она просто потянула его на себя. — А, я….– Ксавье судорожно размышлял, какое бы оправдание могло показаться настолько честным, насколько бы уменьшило жажду убийства со стороны Аддамс. В голове, как на зло, было пусто. Зависнув лицом к лицу, их взгляды медленно сплетались воедино. У каждого были свои ожидания для завершения этого вечера. Одному — совершенно точно хотелось сбежать со всеми конечностями, ничего не утратив по пути. Не говоря уже о чувстве собственного достоинства. Другой — совершенно точно хотелось противоположного. И если бы Ксавье не был столь ослеплён страхом, застилавшим его глаза, то заметил бы во взгляде Уэнсдей Аддамс то, чего ранее никогда не замечал. А читались в её глазах многие желания, среди которых можно было встретить даже нотки страсти и нетерпения. В конце концов, одни заблуждения превратились в намерения другие. Уэнсдей спокойно потянулась за настоящим поцелуем, которым обычно встречал её Ксавье Торп в её снах. Именно в этом и была её уверенность. Это очередной сон, продолжение которого она могла предугадать с закрытыми глазами. Будет только она, её желания, её ожидания и её тайные фантазии. О том, что у Ксавье Торпа в этот раз чуть более реальный облик, девушка не думала. Она предпочитала ощущать. Практически во мраке, новизна касаний была почти болезненной. И даже если бы Ксавье попытался соображать чуть быстрее, он поймёт после одно: сбежать всё равно бы не вышло. Это ведь пропасть. Самая настоящая. Ещё одно касание — и он оттуда никогда не выкарабкается. Будет лезть по горе из сомнений, цепляться за доводы, но непременно свалится обратно. «Я схожу с ума», — окончательно поставил себе диагноз Ксавье. Уэнсдей провела пальцами по его предплечью, прекращая стискивать руку столь упрямо и будто нагнетая. Чего бы ей хотелось в этот раз? Наверное, чуточку свободы, лёгкого ветра в своих волосах и тепла на потрескавшихся губах. Ей часто говорили о зажатости, словно она была давно скомканным, измятым полностью бумажным листом бумаги. Испорченный раздел в книге о лучших для лучших. И никто не считался с её мнением. Никто не думал, что ей действительно нравится идеально выглаженная одежда, чёрный цвет, две маленьких и простых косички. Ровная чёлка и один и тот же макияж. Только поэтому она казалась скучной? А ведь она умела многое, знала и продолжала изучать. Увы, пока об этом знало не так много людей. И этого вполне хватало раньше. Но почему-то сейчас хотелось ещё, ещё чего-то, что бы помогло раскрыться ей чуточку больше. Её глаза сузились, когда она решила резким движением сбросить с себя Ксавье. Оказаться сверху было проще обычного. Хотя для молодого человека всё казалось каким-то бредом сумасшедшего. «Это ведь сон, правда? Она думает, что это сон? Или я? Может, убить хочет?». Мысли путались, как руки в её впервые распущенных длинных волосах. Этот факт странным образом успокаивал. Он ещё ни разу не видел её с такой причёской. Точнее, с её полным отсутствием. А ещё Ксавье точно должен был признать: ему были приятны все замеченные сегодня мелочи. От запаха простой мяты на её волосах, до резких и уверенных движений по отношению к нему самому. И можно было бы довольно долго и поэтично обсуждать, насколько неожиданным был этот вечер, но ведь он ещё не закончился. А после Ксавье и вовсе показалось — он даже ещё и не начался! Вопросы, копившиеся до этого момента, неожиданно столкнулись друг с другом на той же дороге и превратились в тугой узел. Отвечать ли на откровенные домогательства? Как много осознаёт раскрепощённая неожиданно даже для него Уэнсдей Аддамс? Знает ли она, что сейчас находится вне пределов царства Морфея? Как долго бежать от её кровати к с таким трудом тщательно ранее им же прикрытой двери? В конце концов, узел стянулся окончательно, ведь Уэнсдей коснулась своими губами его. Да, они уже делали это ранее, но это было так… робко. Отчасти несмело, неуклюже и впервые так ясно. Сейчас же… Веяло дымом от начавшегося пожара. Ксавье смотрел в её глаза, ища там сомнения или же желание удушить его самым ловким и быстрым способом — он был готов поклясться, что Аддамс знает их самое большое множество. И вполне способна воспользоваться лучшим из них. Для него. Он почти схватился за шею, боясь расправы. И только мягкие девичьи касания не давали пересечь черту личного безумия. Это было максимально неловко. — Хм, — Уэнсдей резко отстранилась. — В этот раз всё как-то… слишком нежно. Ксавье поперхнулся. В этот раз? Что это ещё значит? Для неё такие встречи являются ночной обыденностью? Или же он сам — обыденность? И снова ворох вопросов покатился на его плечи, устраиваясь тяжким грузом. Но и здесь у Уэнсдей был свой план. Она поцеловала его снова. Однако в этот раз без единой возможности передохнуть или выдохнуть. Бескомпромиссно, алчно, жадно. И… глубоко. Впервые Ксавье Торп получал столь откровенный и горячий поцелуй, не отдавая при этом ничего. Совершенно точно — целовал не он, а его. Не он покорял вершину — покоряли его, будто бы лениво брали своё по праву. А ему было по нраву. Он не ожидал, что подобное вообще возможно, да и в пассивной роли он никогда не был. Но стоило ли расстраиваться? Это лишь поцелуй. Только поцелуй. Он разомкнул губы окончательно, медленно увлекаясь предложенным ему танцем. Разумеется, они в какой-то момент потеряли счёт времени. — Этого мало, — отстраняясь, Уэнсдей едва хватало дыхания. Но даже так она умудрялась непостижимым образом говорить уверенно. Спокойствие и сдержанный взгляд немного отрезвляли. Это почти задевало его самолюбие. Ведь нельзя оставаться собранным, когда перед тобой открыто что-то повкуснее главного блюда за праздничным столом. Он ведь был до смешного голоден, до банальности прост. Броситься в омут страсти с головой? Как бы не так. Он — не животное. И лишать девушку достоинства под предлогом миража точно не станет. Однако… он не против ей показать разницу между сном и реальностью. А она даже не будет к ней жестока. Ксавье, чуть нервно усмехнувшись, перевёл инициативу в свои руки. Медленно, нарочно лениво скользя пальцами по маленьким плечикам. Он позволил Уэнсдей полностью опуститься на подушки. Поцелуи закончились? Нет, они только начались! — Так приятно… — она прикрыла глаза. — Почему? Вопрос без ответа. Ведь Ксавье сам не знал. Где-то глубоко девушка точно теперь осознавала, что-то не так — уж слишком всё отличалось от привычных сонных миражей. Но она не желала останавливаться. Витающий в комнате аромат мяты и зимней прохлады на её простынях зачаровывал, увлекая в замысловатый танец. Несдержанные движения, жадные объятия. Он был готов рычать от невозможности сделать большее. А Уэнсдей с лёгкостью потянула за край его футболки. — Нет, — разрывая поцелуй, Ксавье усмехнулся. Быть главным предначертано ему хотя бы сегодня. Поэтому молодой человек сам избавился от верхней одежды, не забыв при этом задрать до самой груди ночную рубашку Уэнсдей. Это позволило увидеть больше и замереть. Почти рухнув в этот момент, удивившись собственной смелости. Почему-то намерение раздеть девушку не вязалось с конечным результатом. Она ведь не носила лиф. Лишь маленькое кружево на её бедрах осталось между ними преградой. А он запоздало понял, что так и должно было быть. Раздеть — не равно победить. Но равно — увидеть, замереть и пожалеть об этом. Её щёки не горели стыдливостью, она не прикрывала грудь руками. Даже не чувствовала зажатости между ними. Это было так в стиле Уэнсдей Аддамс. Ксавье громко выдохнул, словно намереваясь выплюнуть совсем весь воздух из лёгких. Отрезвило ли этого его? Ничуть. «Еще пару минут», — он был почти уверен, что сможет остановиться. Так наивно. Так искренно. Кставье посмотрел на фигуру, словно выточенную из мрамора. Он точно самый жадный человек в мире. А затем, глубоко втягивая в себя недостающий воздух, он усмехнулся, поправляя светлые волосы. Быстро смахивая светлые пряди с мокрого лба, пришлось запрокинуть голову назад. — Ещё. Она хотела бы сказать это холодно, привычно чуть задрав подборок и совершенно не моргая, как умела только она. Она хотела бы. Но в этот раз не этого. А его. Она едва заметно усмехнулась, размыкая припухшие после жадных, неистовых поцелуев губы. Как кусочки из разных картин — никогда не пересекутся. Они были таковыми, ведь так? Горящие нетерпением глаза напротив продолжали изучающе смотреть куда-то чуть ниже линии её ключиц. О, она точно знала — куда. Этого не могло произойти. Не может. Не будет, точно нет. Вот только беда в том, что вывод делаешь не ты, а художник, который смотрит на старый холст. И столь плавно вычерченная в её голове история канула в лету. — Ещё? — требовательно, властно. Так было надо. Ксавье понял, что в каком-то смысле назад дороги нет. Его хриплый голос оглушал, выбивал из неё силы. А ведь ещё недавно Уэнсдей Аддамс уверяла себя в главенстве между ними. Уэнсдей замерла, прикрывая глаза. Такая редкость, такая банальность. Она бы привыкла к этой банальности, безразлично потирая плечи. Но пока кожа касалась кожи, а горячее дыхание опаляло шею — конца не будет этому никогда. — Ещё. Рывком притягивая её за тонкую талию к себе, он усмехался. Приходилось скрывать дрожь. — Прикоснись ко мне, — требовательно произнесла Уэнсдей, не желая быть полностью в пассивной роли. А он лишь смотрел на неё. Она была тщеславна в абсолютной уверенности личной безопасности. Каждая просьба, слетевшая с этих, как казалось ему раньше, совершенно сухих губ… Дурманила. Терзала его разум. Он не знал, что может быть так трудно оставаться рациональным, глядя на её фигуру на кровати, которая слегка накренилась от добавления его веса. — Монстры тебя не пугают, — наконец заключил он. — Нет. Ожидаемый ответ, такой быстрый. Он усмехнулся. Осознавала ли она, что каждый такой раз делает монстра именно из него? Он этого не планировал. А может, не хотел. — Я тот, кого ты должна бояться, а не монстров вовсе. Но Уэнсдей не ответила. Его хватало безумие за горячие руки всякий раз, когда желание прикусить податливую кожу становилось острее. Он хотел видеть, как она волнуется, прижавшись к нему; он хотел схватить её за тонкую талию снова и снова, вжимая хрупкое тело на себе. Ближе, глубже. Это было грязное, грязное желание. Он знал, что этот голод не утихнет никогда. Его руки казались такими большими на маленьких руках. Приходилось двигаться осторожно. Было забавно наблюдать, как её живот поднимался и опускался в такт её дыханию. То же самое было и с грудью. Только сейчас было видно, насколько чувственна у неё кожа, как волнительно она дышит от таких движений. Низкий стон вырвался из его рта, когда она чуть придвинулась. Сладкий звук её голоса побудил его наклониться и опустить своё тело. Он прикоснулся к её груди, снова не заботясь о том, как выглядит его положение — его верхняя часть тела была драматически согнута. Ах, этот драматизм в каждом взгляде. Это было так ему свойственно. Уэнсдей задрала подбородок повыше. Чувство удовлетворения, которого она никогда до сих пор не испытывала, поселилось у неё в животе. Он упивался её телом, как одержимый, не обращая внимания на свою дрожащую фигуру. Ему нравилось в ней всё. Он приподнял одну из её ног и подавил стон. — Чёрт возьми. Он мог видеть её промокшее нижнее белье. Эти кружева! Кто, кто придумал их? Точно человек, желающий сделать что-то привлекательнее ещё более волнующим. Смотреть друг другу в глаза было почти больно, почти горело где-то между рёбер от этого. И… чуть ниже. Совсем ниже, если бы он был более откровенен. Дрожа от возбуждения, он погладил её нижнее бельё. Усмехнулся. Чёрно-белое. Надо же, как оригинально. Опустив её ногу обратно, он одним быстрым движением мог бы снять оставшуюся между ними преграду. — Черт… — он выругался снова. Но она, эта преграда, останется. Так было надо. Как только он положил её стройные ноги себе на плечи, открылась вершина её бедер. Это движение заставило её смутиться. Однако едва заметный протест был уничтожен следующим движением его губ. Прямо сквозь тонкую ткань. — Ха-а… Он правда делал это с ней, правда делал что-то, о чём она и думать никогда не собиралась. Нетерпеливые движения языка казались достаточно резкими, когда он надавливал и касался её тонкой кожи. Ему начинало казаться, что все действительно происходит не наяву, а где-то в подсознании, ведь всё, что между ними происходило, действительно не было похоже на реальность. А затем, чуть отстранившись, всё же он сдвинул кружева в сторону. Так ведь лучше, правда? Он осторожно прикусил её зубами, стараясь не причинить боли. Глаза её распахнулись, даря бледному лицу ранее не бывалое выражение. Как такое возможно? Подобные ощущения ведь ни с чем не спутаешь, но и сравнить их было не с чем. Уэнсдей замерла, всё ещё терзаясь внутренними вспышками жадности. — Я прикоснулся к тебе, как ты просила. Кажется, именно таким был один из её самых первых и смелых снов, по отношению к Ксавье Торпу. Вот только почему сейчас она так тяжело дышала, изнутри словно разрываемая почти болезненной пульсацией. Дышать было нечем, думать не о чем, говорить нечего. Оставалось лишь выгибать спину. И последнее, что она чётко запомнила из своего сна, так это робкую улыбку Ксавье, который помог ей одеться, расправил спутанные волосы и заботливо укрыл одеялом. Словно в благодарность. Но почему? Ведь приятно было именно ей. Это было чем-то новым. А на утро Уэнсдей Аддамс поняла, поперхнувшись воздухом. Она смотрела на смятую простынь и не могла поверить. Здесь пахло им, всё было пропитано им и даже она сама. Аромат горького кофе, который казался сладким только на потрескавшихся губах. — Это был не сон, да? — прошептала она, глядя на кровать. Следуя неведомому чувству, она резко мотнула головой в сторону дневника. Тот лежал нетронутым, строго на той полочке, куда она его положила. Это заставило её слегка улыбнуться. План был прост: узнать, как далеко одни сны могут завести её в реальности, на какой дороге она окажется. И, судя по всему, дороге похоти на двоих. О чём Ксавье Торп так и не узнал этой ночью, так это о том, что кое-что в этой истории Уэнсдей Аддамс спланировала заранее. — Будет ли теперь справедливым явиться в его «сны»? — она задумчиво покрутила головой. Ответ был предопределён, не так ли?