Где-то в "Никогда"

— А ты, дорогая? Где твой маскарадный костюм? — Это и есть мой костюм. Я изображаю маньяка-убийцу — они ничем не отличаются от обычных людей. Семейка Аддамс (The Addams Family)

Он видел её по-особенному, совершенно дико. Так, как видят художники лучший образ на холсте. Который самозабвенно вырисовывают по ночам. Тот, которым вдохновляются для следующих историй и картин. И так по кругу. Замкнутый круг Ксавье Торпа был обычным, почти обыденным. Если бы не одно «но». Всё, что обычно было связанно с Уэнсдей Аддамс, не могло быть таковым. Поэтому, каждый раз ступая на кривую дорожку, Ксавье чувствовал странный холодок на своей шее. Его пальцы покалывало, и он сжимал их до неприятного хруста. Помогало ли ему это? Нет. Но вот она бы — вполне могла. Но Уэнсдей Аддамс была чем-то запредельным, недостижимым для понимания. И пока её мысли были неразгаданными, он не мог расслабиться, не мог не думать, не мог не предполагать. Ему нравилось быть собой, не скрываться за образом, который навязывали рамки общества и ожиданий других. Ему нравилось. А она… Она была пуста и закрыта одновременно. Словно единственная изюминка в ней, которая и была, скрытой оказалась до невозможности. Поэтому они говорили не так часто, больше спорили. Глазами, руками, взглядами. Каждое совместное занятие проходило если не стычкой, то завуалированным спором. Ксавье точно знал: всякому ожиданию приходит конец. Как придёт конец их взглядам, длиною в пять секунд. Немного, немало. Жадно и недостаточно. Существуют разные способы преодолеть физическое влечение: демонизировать его в качестве греха, погасить аскезой или срубить под корень либерализацией нравов, сведя к разновидности «культурного отдыха». Но ни один из возможных Ксавье не подходил. Особенно теперь. Сжимая в руках листок бумаги, он нахмурился. Его имя точно было в дневнике Уэнсдей Аддамс. И было оно там слишком часто. Быть может, она описывала личные наблюдения и каждый свой день. Или же хотела представить что-то, чего не могла сделать в реальности. Но… зачем тогда он в её фантазиях? Сам факт того, что она могла фантазировать о чём-то — казался неожиданным и нестандартным. Интерес рос, как и растерянность в усталых глазах. Ксавье вздохнул и махнул головой в сторону, зацепляясь взглядом за последнюю написанную им картину. То, как отражается в нём твоя сущность, заставляет содрогнуться. Это было несколько утомляюще, на фоне волнений о злополучной тетради. Пару минут он просто смотрел вперёд и медленно вздыхал. А когда и эти попытки немного сосредоточиться иссякли, он медленно осел на кресло. Комната была пуста, голова была пуста. И сам он был пуст. А так хотелось наполниться, вдохновиться. Жадно и с предыханием. Удивительно, но судьба предоставит ему такой шанс. Видимо, количество волнений одного подростка прямо пропорционально терзаниям другого.

***

В Неверморе было очень много давних и даже древних традиций: были клубы, фестивали, ярмарки, состязания, праздники урожая и равноденствия. Но были ещё и балы. С каким бы устрашающим взглядом Уэнсдей не смотрела на Энид Синклер, с каким бы рвением не закатывала глаза после — всё было тщетно. Зимний бал в Неверморе обещал быть в очередной раз особенным, неожиданно приятным и очень волнительным. Справедливо полагая, что таковым он станет и для самой Уэнсдей, Энид не собиралась отступать. Привлечь к зимнему балу такую особу казалось чем-то вроде победы над драконом в долгом сражении. А потому, сражалась она упорно и долго. День за днём, неделя за неделей. И вот наконец, ближе к самому мероприятию, девушка выдала заученную и привычную фразу: — Скоро праздник. — Я знаю, — не отрываясь от чтения, чётко проговорила Уэнсдей. И это при том, что она продолжала аккуратно есть яблоко. — Там будет много интересного. — Для вас? Полагаю, что так, — снова устремлённый взгляд в книгу не двинулся ни на дюйм. — Тема будет необычной, — Энид стиснула зубы. — Опасные связи: мода и интерьер в 18-м веке. — Интересный выбор. Непробиваемая стена отдавала прежним холодом и сыростью, разве что с меньшей дозой презрения, чем обычно. Это было ожидаемо вчера, позавчера и месяц назад. И всё же, Энид не хотела сдаваться, ведь признавать поражение, означало бы отступить просто так. Мысленно настроившись, она прикрыла глаза и досчитала до восьми — любимого числа. — Я пойду, Энид. Не утруждайся, хватит. Голос спокойный, окружение на фоне шумит где-то вдалеке. Погода не переменилась. На всякий случай, Энид открыла глаза и осмотрелась. Нет, это не было обманом зрения или уловкой. Даже не было видением. Уэнсдей Аддамс просто согласилась пойти на бал. — Я хочу тебе верить, — несмело начала Энид, — Но меня терзают смутные сомнения. — Меня тоже, — призналась Уэнсдей и отложила книгу. Её мирный взгляд лениво скользнул по серым колоннам впереди. — Не знаю зачем, но я пойду. Очередная история Невермора жаждет быть раскрытой и показанной миру. Иногда проще увидеть самой, нежели противиться. Она пожала плечами. Тема бала вызывала сомнения и немного путаницы, но Уэнсдей промолчала. Кажется, вопрос мероприятия был решён, поэтому выказывать недовольство или удивление — пустая трата времени. Во времена правления Людовиков XV и XVI мода и интерьер воплотили в себе идеалы красоты посредством форм и декоративных украшений. С характерными хрупкими поверхностями и изысканными пропорциями столы, стулья и другие предметы мебели умножали любовь элиты к неторопливому образу жизни и способствовали соблюдению сложных стандартов этикета. Можно было появиться на вечере в высоком парике в стиле рококо, юбке John Galliano и корсете, или же вообще — выбрать стилизованное под кимоно кутюрное платье Jean Paul Gaultier. Но ничего из этого не трогало за душу. Нет, не оно. — Мне придется выбирать наряд, — пробормотала Уэнсдей, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. И почему-то в этот раз хотелось что-то и правда совершенно неожиданное. — Я помогу! — блеск в глазах Энид был почти болезненным. Примерно так на неё смотрела мать, когда говорила с ней через волшебный шар. А затем шофёр их семьи подвёз к школе коробки с платьями. — Нет, точно нет, — вздрогнув от тяжёлых воспоминаний, Уэнсдей облизнула пересохшие губы. — Но почему? — состроив страдальческую мордашку, Энид почти скулила. — Я сошью его сама. Расправив плечи, Уэнсдей почувствовала себя лучше. Уж лучше будет провал от её рук, нежели от советов других. Однако… для идеи всё же понадобится пара платьев, что столь услужливо прислала Мортиша Аддамс — давний ценитель самых роскошных платьев и украшений одного тона. Определённо, в этот раз хотелось чего-то более приторного. Тяга к новому и с привкусом горечи на языке появилась относительно недавно. И дело было не в адреналине, не эйфории или подростковой прихоти. Ей просто было интересно, вызовет ли что-то ещё такое же волнение, как и несколько недель назад. Ксавье Торп и его холодные руки на её плечах. Они скользили по ней, придерживали за пальцы, переплетались с ними. Они обжигали странной теплотой и долгое время в местах, где он касался её, горела кожа адским пламенем. Зимний вечер серого дня. Один из тех, которые ты не помнишь — точно знаешь, что он был, но не придаёшь этому никакого значения. Он тянется вязко, как грязь на идеально вычищенных с утра ботинках. Он выглядит мрачновато блеклым на фоне дней, насыщенных доверху событиями важными и просто ожидаемыми. Зимой грань между ночью и днем размыта. Это летнее утро заявляет о себе во всеуслышание, опрокидывая на землю ковш нежно-розовых сполохов. Зимой грязный рассвет подкрадывается незаметно, исподтишка. Как профессиональный убийца. И всё же, безликие будни, порою, могут быть наделены своим особым очарованием. Стоит лишь добавить щепотку волшебства. Тогда… это был снег. Первый снег, засыпавший всю округу так быстро, как это было возможно. Почти шторм, почти опасность. Она медленно вышагивала в ботинках по снежным тропам возле старого школьного сада. И каждый раз спотыкалась — обувь была совершенно не предназначена для ходьбы по скользким поверхностям. Ледяная корочка на мощеных камнях образовалась даже быстрее, чем её раздражение по отношению к этому дню. Он мог бы стать единицей среди безликих дней, а стал отщепенцем на фоне одинаковых учебных недель. И всё же, с каждым нетвёрдым шагом ей становилось легче дышать. Глаза застилала пелена из снега, налипшего на длинные ресницы и растрепавшиеся косы. Мягкое чёрное пальто расстегнулось окончательно, когда Уэнсдей свалилась на одном из крутых поворотов вниз возле ступенек. — Не твой день, Аддамс? Мягкость голоса и хриплые нотки освежали не хуже, чем мороз, пощипывающий её бледные щеки. Они ведь давно не виделись. Давно не говорили. Не было пяти секунд между их взглядами, были лишь сантиметры. Продолжая лежать на заснеженной траве, Уэнсдей смахнула с ресниц налипшие снежинки. Виднее стало лишь отчасти, хотя и это не сильно помогало. — Не моя жизнь, — наконец бросила она, медленно поднимаясь. Игнорируя тот факт, что голова Ксавье была по-прежнему очень близко к ней, а сам он склонился, она лишь нахмурилась. Медленно, он протянул руку и махнул головой в её сторону. — Ты так занята безуспешными попытками встать, что напрочь игнорируешь чужую помощь. Может, стоит попытаться сначала посмотреть чуть выше? — Может, стоит учесть, что я не нуждаюсь в помощи? — Или не умеешь её принимать. — Не желаю, — диалог сопровождался её тяжелым дыханием и барахтанием по мёрзлой траве с землёй. — Это разные вещи. Получалось так, что она падала всякий раз, когда чуточку поднималась. — Вещи эти может и разные, а твои — точно грязные, — Ксавье манерно ткнул пальцем на испачканную юбку. Та задралась не самым приличным образом, но оба это проигнорировали. Ну почти. Факт того, что Уэнсдей Аддамс позволяла себе чуть больше вольностей, чем обычно, кружил голову. Наконец, не спрашивая разрешения, Ксавье коснулся холодных девичьих рук. Мгновение ушло на то, чтобы поставить девушку на место, как статуэтку на триумфальный столик. Вежливо убрать руки. Отойти, чтобы позволить пройти. Он не ждал вопросов и не хотел ответов. Это озадачивало. Будто он знал что-то, чего не знала она сама. — Я не просила, — всё же напомнила Уэнсдей. — Я для себя, — Ксавье кивнул на перепачканные ботинки. Очевидно, она задела его пару раз, когда усердно гребла ногами траву под себя, когда взбиралась на более устойчивый участок ледяного спуска. — Извини. — Ты уже поблагодарила меня, — глаза его странно блеснули. Она хотела спросить, в чём же заключалась эта самая благодарность, если она не сказала ему ничего из приятного в короткой беседе. Она хотела. Но Ксавье Торпа уже рядом не было, лишь остатки тёплого дыхания на её щеках да горящие следы от пальцев на её кистях. Он растворился в снегопаде, позволяя думать о сказанном. Точнее, о том, что скрывало молчание между ними. И чертовы пять секунд между их взглядами. Быть может, секунды станут сантиметрами?

***

Осеннее кладбище — зрелище из особых. Царский пурпур и утонченная позолота листвы, королевские поминки по лету на фоне торжественной суровости вечнозеленых туй — верных кладбищенских плакальщиц. Серый гранит надгробий, бронза мемориальных надписей, дымчатый мрамор обелисков, черный базальт монументов, скромный туф поминальных плит. Строгость аллей и буйство красок, вспышки чахоточной страсти и разлитая в воздухе печаль. Кладбищам больше всего идет осень. Не весеннее буйство жизни, кажущееся стыдным в местах упокоения, не знойная истома лета, даже не зимний саван — осень, порог забвения. Уэнсдей чувствовала себя прекрасно каждой зимой. А затем следовало «но». Каждый год в тебе что-то умирает, когда с деревьев опадают листья, а их голые ветки беззащитно качаются на ветру в холодном зимнем свете. Но ты знаешь, что весна обязательно придёт, так же как ты уверен, замёрзшая река снова освободится ото льда. Находятся и те люди, которые создают личную сказку для себя зимой — видят прекрасное в заснеженных белых улицах, чувствуют сладость цитрусов перед кануном Рождества. Блаженно закрывают глаза и пьют глинтвейн у камина. И ничего им больше не надо, ничего. Уэнсдей терялась на фоне зимних сказок окружающих людей из года в год. Она позволяла себе раствориться среди толпы, как снег на тёплой ладони. Но в этот раз что-то пошло не так. Главным увеселением на таких балах, приуроченных к событиям 1700-х и далее годов, были танцы. Первое время танцующих было очень мало: танцы были мудреные, надо было то кланяться, то приседать. От танцоров требовалась немалая ловкость, иначе можно было стукнуться, толкнуть человека, оборвать хвост чужого платья и даже упасть. Дамам, затянутым в корсет, в башмаках на высоких каблуках и в напудренных париках, приходилось не легче, чем кавалерам: они были неуклюжи и смешны, неловки, не знали, как стать и сесть в тесных одеждах. Примерно ту же картину можно было наблюдать в Неверморе и сегодня вечером. Танцевали только те присутствующие, которые хорошо умели это делать. Остальные сидели «по стенкам» и дичились друг друга. Движения в танце зависели от особенностей костюма. Широкие юбки и высокие каблуки исключали быстрые, стремительные танцевальные шаги — па, однако позволяли принимать различные позы, в которых исполнители на несколько мгновений замирали, образуя изящные картины. Поклоны и реверансы были главными элементами танцев. Всё напоминало картину из прошлого. И Уэнсдей Аддамс стала её украшением. За столиками повисла такая тишина, от которой обычно становилось неловко и даже стыдно. Но её саму это заботило мало. Расправляя плечи, Уэнсдей сделала медленный шаг, спускаясь по ступенькам. И, как и год назад, её платье кружилось при каждом движении. Конечно же, чёрное. С тонкой сеточкой вместо рукавов и такой же сеточкой на декольте, украшенной снизу россыпью вышитых цветов с серебряными нитями. Пышный низ мягко ложился до самого пола, поражая своим блеском. В вечернем свете целого океана свечей на столах в подсвечниках она казалась посланницей ночи. А блеск тёмного платья казался совершенно необычным. Словно вышивка на руках и декольте содрогалась при каждом малейшем движении. Не менее удивительной была корона из черных ветвей, аккуратно украшающая длинные черные волосы, которые были перевязаны одной лишь лентой вверху, оставляя остальные волосы распущенными. Ксавье пришёл в себя первым — не так, как в прошлом году. В этом году он ожидал чего-то подобного. Скромное платье с аккуратной сеточкой на руках было в стиле Уэнсдей Аддамс. Пышнота и помпезность казалась несколько смелой для её образа, но привнесла немного нового. Немного… Что же, это было хорошо. Маленький шаг для сдержанного человека, который выглядит, словно натянутая до предела струна. Она прошагала вперёд, позволяя ткани шелестеть по идеально вычищенному полу. Не опускала плечи, не опускала голову. Маленькая королева вечера, маленькая бунтарка среди других, тех, что ищут себя. Но столь самозабвенно бросалась в омуты с головой лишь она. Дойдя до столика со своим именем, Уэнсдей неожиданно резко выдохнула, словно раздумывала над чем-то важным. Ксавье снова улыбнулся, наблюдая за девушкой из-за колонны, которая позволяла быть ему незамеченным с этой стороны зала. А затем уголки его губ опустились, позволяя оторопи ударить его под дых громким стуком. Доставая до самого сердца. Потому что платье Уэнсдей Аддамс… Оказалось накидкой. Завязочки с вышивкой распахнулись ловким движением маленьких пальцев. Позволяя девушке буквально выскользнуть из наряда. И оставаясь в совершенно немыслимом образе. А Ксавье забыл, как дышать. Совершенно забыл о заготовленных заранее особо острых усмешках. Забыл. И никогда, наверное, не вспомнит. Снова чёрное платье. Тонкое, полностью прозрачное и позволяющее увидеть немного больше, чем следовало. Лишь витиеватая вышивка с драгоценными камнями на маленькой груди скрывала формы. А затем она двинулась левее и стало понятно, что белья на ней нет. Наряд попросту не позволял надеть бюстгальтер под такое платье. Кружева, сеточка, фатин внизу и сумасшествие где-то внутри. Ткань больше напоминала вторую кожу с узорами на теле. Столь тонкая и аккуратная работа. Она была… волшебной. Пожалуй, даже слишком. Пожалуй, он точно сошёл с ума. Пожалуй, увидел слишком много. Пожалуй. Соберись! Поперхнувшись в очередной раз Ксавье тихо засмеялся, качая головой. Когда полагаешь, что тебя ничего не удивит и ты готов к тому, что выкинут перед твоими глазами… жизнь подкидывает новый сюрприз. Но почему-то Уэнсдей Аддамс и была этим сюрпризом. И каждый раз в новой обёртке. Он касался её взглядом и душился от блеска глаз. Чёрт, даже отсюда ощущался аромат треклятой лакрицы, которую она обожала и ела каждый день. Это сводило с ума, подавляя остальные желания. Ксавье снова мазнул взглядом по выпирающим ключицам, по плечам. Он почти запретил себе опускать глаза ниже — слишком уж открытым было платье. Да и сама она была открыта, как беззащитный птенец перед стервятниками. — Хочешь выпить? — участливый голос немного отвлёк. Почти выудил его потерявшийся рассудок, застрявший где-то между линией ключиц Уэнсдей Аддамс. — Спасибо, — прохрипел Ксавье и, не глядя, залпом осушил предложенный бокал. Энид улыбнулась. На этом её миссия здесь выполнена. И даже алкоголь не понадобился. Точно вступаешь в какой-то новый мир, и всего тебя пронизывает радость открытия, первого соприкосновения с чем-то чистым, нетронутым, неоскверненным. Медленно двигаясь вперёд, он чувствовал, как с каждым движением становится жарче. Как сам огонь нетерпения обжигает его кожу. И чем больше он двигался вглубь зала, тем быстрее становились его шаги. От несмелых до бесконечно рваных и нетерпеливых. Пришлось глубже дышать, ведь воздух куда-то подевался — покинул лёгкие в тот самый миг, когда их взгляды встретились. Пришлось спешно расстегнуть пуговицы на чёрной рубашке. Это заняло три секунды, и они казались такими бесконечно долгими. Эта заминка на пути к ней стоила ему целых три секунды. Три. Следовало как-то компенсировать эту чертову оплошность. Такие ожидания непростительны. Больше нет. Резко мотнув головой к окну, Ксавье дал себе возможность вздохнуть. Но лишь раз, один единственный и выдающий его нервозность. Зима пришла ночью, без стука, чтобы никого не разбудить. Утром мороз слегка пощипывал обе стороны окна. Снег походил на воздушный рис, который сыпали, и сыпали, и сыпали в огромную миску. А ветер кружил и смешивал его. И казалось, кто-то огромный потом проснётся и приступит к завтраку. До завтрака им далеко, ведь вся ночь впереди, но…. Почему-то было голодно. И голод этот уже не унять. Под музыку марша переодетые ученики Невермор превращались в настоящих дам и уже делали реверансы и круги. Постоянные верчения дамы были основой танца. Постепенно танец становился все более оживленным, и пары начинали выполнять придуманные ими фигуры. И чем больше кружились вокруг столика Уэнсдей Аддамс люди, тем нетерпеливее становилось ему. Где-то через пять минут очередной танец должен был подойти к концу. После чего официанты готовились подать закуски. Дамы и кавалеры этого вечера сидели за столом вперемешку, а потому беседы их могли затянуться. Даже рядом с молчаливой девушкой не от мира сего. Он протянул руку. — Полагаю, ты сегодня услышишь много комплиментов. Уэнсдей склонила голову вбок. Распущенные прядки её волос качнулись и открыли ещё больший обзор на маленькую грудь. — Почему? — Потому что ты — лучшее, что я видел сегодня. Не было смысла лгать. Быть может, в таком возрасте следует казаться более смелым, скрытным и неприступным. Но зачем? Зачем это делать рядом с ней? Она была непостижимой вершиной. — Не платье? — тёмные брови удивлённо приподнялись. Комплиментов её наряду было бесчисленное количество. А ей самой — вот только что, впервые. Словно обёртка была краше содержания книги. И хотя огорчения не было, от его слов стало как-то… тепло. Ксавье качнул головой. — Не платье. Ты. Тёмные глаза блеснули, показавшись ещё более завораживающими из-за отблесков свечей. — Спасибо, — тихо, почти одними губами. И он мог поклясться, что почти умер. Почти расплавился от робости, прокравшейся на бледное лицо. А Уэнсдей Аддамс способна чувствовать благодарность. Искренне. Что ещё она может почувствовать? — Могу ли я пригласить тебя на танец? — руки дрожат, но он протягивает одну. Откажет? — Можешь. И последовала тишина. Взгляд сплёлся с взглядом. Секунды тянулись, как карамельные вишни в коктейлях на этом зимнем балу. Рука оставалась одиноко висеть в воздухе, как вдруг холодная ладонь быстро сжала её. — Когда собираешься пригласить кого-то — делай это до конца. И Уэнсдей буквально потянула его за собой незатейливым движением маленькой руки. — Я ведь это и сделал, — светлые брови приподнялись. Он перехватил вторую руку и потянул девушку на себя, позволяя столкнуться её мягкой груди со своим пиджаком. И даже он не скрыл это пьянящее ощущение. — Ты лишь спросил, можешь ли ты пригласить. Но не пригласил. Танцы разве всегда были такими? Как жаль, что это было неведомо ему ранее. Как жаль… — Право же, Аддамс, ты коришь меня за мою оплошность? — он усмехнулся. — За превышенный лимит ожидания. Да ни черта не жаль, если быть точным. Хорошо, что это было теперь. И это не должно закончиться. Двигаясь в такт музыке, Ксавье вглядывался в изящное лицо, которое выглядело как-то по-особенному. А кожа на ладонях так предательски вспотела. Он почти боялся, что маленькие девичьи ладошки попросту выскользнут из его хватки. Чуть сжав изящные пальчики, он слегка оттолкнул девушку от себя и развернул к себе спиной, опуская её руки на её же талию, но по-прежнему не отпуская. Почти не держа, но позволяя её спине тереться о почти выгоревшую дотла от всего этого грудь. Лёгкие покачивания переменились и пришлось сделать ещё несколько лишних движений. Её руки перекочевали на его плечи, лишь подчёркивая разницу в их росте. И её не спасали даже довольно высокие каблуки. Ксавье это нравилось. Столь маленький рост и столь свирепый взгляд. Он медленно коснулся руками изящной талии, почти боясь обжечься снова. Сеточка не скрывала её тело, не уберегала от его дрожащих ладоней. Это была настоящая погибель. Уэнсдей нахмурилась, вспоминая один из своих снов. Она раздвинула свои мягкие губы, чтобы он мог глубоко погрузить язык внутрь. Казалось, будто в его рот вливалась освежающая энергия. Когда влажные звуки почти заполнили комнату до конца, стало совсем нечем дышать. Когда губы, которые были прижаты к нему, отстранились, длинная серебряная нить потянулась вслед за её раскрасневшимся лицом. Затем картина обрывалась, но память о ней оставалась. И там Ксавье вёл себя похожим образом. Не удержавшись, она спросила: — Ты смотришь только на моё лицо, — неожиданно сказала Уэнсдей. — Почему? Ксавье выдохнул. Вдохнул. Моргнул пару раз и прикрыл глаза. — Потому что, если гляну ниже — умру. — Почему? Он скрипнул зубами. Не может же быть она столь наивна? Тогда — это чистой воды издевательство и провокация, чтобы поставить его в неловкое положение. Сам её вид почти причинял физическую боль на уровне, который он сам до конца не понимал. Но ведь если гореть, то зачем одному? Эта пытка связывала его мысли дурманом из желаний и нетерпения. В конце концов, зачем заблуждаться в одиночку? Зачем догорать до последнего угля и сожалеть о молчании. Ксавье прикрыл глаза вновь. А музыка продолжала кружить всех вокруг. Смех и радостные улыбки освещали зал не хуже свечей на столах. Каждый удар, каждый аккорд мелодии, под которую они танцевали, показался ему до боли родным, до боли близким. И полумрак был достаточным, чтобы прикрывать лишнее. Как, например, резкий выпад молодого человека, который ловким движением крутанул фигурку на расстояние вытянутой руки, а затем потянул на себя. Позволил врезаться спиной в его грудь. В этот раз уже не мягко и вежливо. А резко, почти зло. Позволяя раствориться в себе. И прижал за талию. Позволил ощутить во всей красе степень его нетерпения. Его желания. Его боли. Уэнсдей замерла. Это ведь было то самое, о чём писали в книгах. То самое. — О-о, — только сказала она, открывая рот. Перед ней замелькали картины. И если бы кто-то увидел её выражение лица, то точно бы возжелал сделать несколько снимков. Смятение, растерянность. Удивление. И больше всего — интерес. Их пять минут и пять секунд завершились. Музыка стихала. Окончив танец, кавалер обязан был отдать почтительный поклон даме и поцеловать у нее руку. Балы способствовали смягчению нравов, порождали новые чувства и настроения. Постепенно ученики обучались манерам и модным танцам, и такие вечера уже явно были им в радость. Только не ему. Отстранившись, Ксавье резко отвернулся. Самое время было уйти отсюда, пока он окончательно не сошёл с ума. Хоть её фигура и была худая, а сама она не выглядела мягкой, что-то в ней влекло его. Влекло в пучину безумия. Даже там, где у женщин бывают углы, линия скулы, костяшки пальцев и даже локти… Всё в ней казалось сбитым и сухим. Раньше. Раньше. Почему не сейчас? Какое–то мгновение Ксавье ощутил боль, такую острую… Он хотел её — и будь что будет. Чудесное чувство. Необычное. Яркое. — Стой, — строго, приказывая. Ксавье не остановился. Ему правда лучше уйти и больше не терзать себя. Не оборачиваться, не продолжать безумие. Чёрт! Ему лучше бы и не дышать больше. А она снова схватила его за руку. Ему правда лучше уйти и больше не терзать себя. Потому что она Уэнсдей Аддамс делала это за него. Они оказались на улице столь быстро, что даже неясно было: в какой момент пальцы сплелись с другими окончательно. Жадно неистово. — Зачем. Зачем. Ты. Идёшь. За. Мной? — выплёвывая каждое слово, Ксавье почти зажмурился. Нервно сглотнул, пытаясь прогнать острые эмоции. Даже дышать было больно. — Наклонись. Смутные сомнения были закинуты метким ударом медленно зарождающегося интереса. Он же заглушил гнев. Но он по-прежнему не двигался с места. И Уэнсдей Аддамс его снова удивила. Протягивая свободную руку вперёд, прямо к его шее, она буквально вынудила высокую мужскую фигуру склониться. Между взглядами не было пяти секунд. Не осталось и пяти сантиметров. Только тяжёлое дыхание. Беспросветная ясность, озарённая заснеженной улицей в ночи. И она прижалась своими сухими губами к его. Позволила себе вольность и разомкнула их, провела языком по ним. Несмело, неумело. Лучшим образом в его жизни. А снег так и продолжал засыпать школу Невермор, и не думая остановиться хоть на секунду. Как не думал и Ксавье Торп. Больше нет.