Камелии

Герб его клана — камелия. Это известно всем и каждому в Инадзуме, — а иногда и за ее пределами, — потому что любой уважающий себя дворянин или просто образованный человек обязан знать геральдику великих домов. Герб его клана — камелия, так что этот цветок мелькает перед глазами очень часто: на знаменах у ворот имения, на стенах, на нагрудных пластинах самураев — везде, где только можно. И это нормально, это естественно, это вовсе не раздражает взгляд. Однако камелии в его легких — уже слишком. Сначала Аято не пугается — в конце концов, он видел вещи куда более страшные, чем кровавые лепестки на своей ладони. Настораживается, да, но растерянность застигнутого врасплох мешает принять хоть какое-то решение. Аято понимает, что так быть не должно вовсе, но сделать ничего не может, а потому откладывает эту проблему в сторону, крохотной частью себя надеясь, что эта нелепость пройдет сама. Но сама она не проходит. Лепестки сменяются бутонами, кровавые бусины — алыми пятнами и маленькими лужицами на футоне, а растерянность становится постепенно предчувствием чего-то откровенно отвратительного. Когда однажды, проснувшись, Аято обнаруживает тонкий стебелек, проросший сквозь кожу, страх впервые прошивает тело резким уколом. Лекари каждой дворянской семьи — лучшие в своем деле. Только врачебная элита допускается на пороге важной политической фигуры, только профессионалы имеют право хоть пальцем тронуть кого-то столь могущественного, как Камисато Аято — главу комиссии Ясиро. И вся эта «элита» с треском проваливается, позоря само имя медицины, когда ни один из лекарей не может и предположить, что за болезнь постигла комиссара. Вырывать проросшие стебли — что сдирать кожу. Невыносимо больно, омерзительно, и треск рвущейся ткани стоит в ушах весь день, тошнотворным головокружением сдавливая глотку. Раны не успевают заживать, потому что каждое утро на том же месте появляется новый росток, а до кучи — еще один-два, уже на другой части тела. Белое кимоно покрывается алыми пятнами. Кашлять камелиями — едва ли не хуже. Каждый вдох — пытка, каждый выдох — полоснувшее шею лезвие. Аято больше не может созывать встречи и переговоры, потому что разговаривать смерти подобно, и каждый приступ кашля заставляет его задыхаться до тех пор, пока из легких не выйдут все цветы. Аято больше не может покидать имение, потому что слабеет постепенно, потому что лицо его с каждым днем бледнее на полтона, осунувшееся, с красными ссадинами в уголках серых губ. Аято больше не может почти ничего из того, что мог раньше, но смириться со своей бесполезностью он не готов, из кожи вон вылезая, словно ломовая лошадь, чтобы не потерять стальную хватку на своих делах. Только вот хватка эта не стальная давно. С того самого дня, как он впервые увидел нежные лепестки камелии на своей ладони. — Можно? Аято поднимает голову от поверхности котацу. За ширмой виднеется знакомый силуэт, и улыбка подергивает уголок губ. Ее не было в имении всего неделю, но чувство такое, что он не видел ее по меньшей мере несколько десятков лет. — Входи. Она робко обходит ширму и останавливается на пороге, распахивая глаза и прикрывая рот рукой. Он усмехается. — Я… Комиссар откладывает кисть и документы в сторону. Он рад видеть ее. Больше, чем того ожидал. — Что…что случилось? Ах, точно. Аято забыл, как быстро перешел от простых лепестков к тому, что имеет сейчас. Когда она уезжала, он был еще в добром здравии, лишь обеспокоенный слегка, а теперь… — Простуда, — отвечает просто, не задумываясь, — не стоит беспокоиться. Она выгибает скептически бровь и скрещивает руки на груди. — Не думала, что ты настолько меня недооцениваешь. Даже неприятно, честно сказать. Аято усмехается. Да, пожалуй, в этот раз он допустил осечку. В конце концов, она — не его слуга, не поверит всему, что он скажет. — Прошу прощения, — и жестом предлагает ей сесть к нему. Она вздыхает, забираясь под теплый футон, и складывает руки на деревянной поверхности. — Так что с тобой? Аято медлит. Нет смысла лгать ей. Он сам не знает, что происходит, — как и его лекари, — так что она может вынести за пределы имения? К тому же, ему почему-то хочется рассказать ей все. Больше, чем он того ожидал. — Увы, неизвестно, — собственно, вот и все, что он может сказать. Она хмурится, удивленная. — То есть как? А лекари? Аято сдержанно пожимает плечами. Говорить тяжело. Она растерянно усмехается, но глаза ее серьезны, и усмешка эта больше похожа на истеричную. — А я все думала, — бормочет под нос, — почему к тебе не пускают… Острая резь обжигает глотку, и он не успевает даже извиниться, заходясь очередным приступом, — лишь зажимает рот рукой. Бутоны камелии перекрывают дыхательные пути, и Аято задыхается, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, пока в глазах ее расцветает пугающее осознание. Он отнимает ладонь от искусанных губ и быстро убирает под стол, сжимая между пальцев окровавленные бутоны. Поднимает взгляд на нее и улыбается, словно извиняясь. Она смотрит на него каменною маской. — Ханахаки, — объявляет тускло. — Что? — он склоняет голову набок. — Ханахаки, — повторяет, — у тебя ханахаки. Аято достает из кармана платок, вытирает руки и стирает алые разводы с губ. — Боюсь, я не знаком с подобной терминологией. — Потому что… — она цедит сквозь зубы с кипящей злостью, — потому что твои лекари — кучка упрямых идиотов. — Им бы не понравилось подобное замечание, — он лукаво улыбается. Она тяжело выдыхает, стискивая переносицу большим и указательным пальцами. О, Семеро, дайте ей сил. Впрочем, злоба быстро сменяется чем-то другим, серым, пустым и пресным. Ханахаки — значит, любовь. Что ж… — Ханахаки — это болезнь. Она появляется…скажем так, из-за любви. Только вот ученые из Амурты не признают ее существование, поэтому ни один лекарь не поставит тебе такой диагноз, — она тихо добавляет, — козлы… Если не получить взаимность от человека, которым эта болезнь вызвана, то… Аято понимает, что она опустила слово «смерть». Или, точнее сказать, «мучительная смерть». Он медленно кивает, откровенно озадаченный. Разве он влюблялся? — Вот как, — выговаривает задумчиво, прикладывая указательный палец к губам. — Я клянусь, — голос ее сер, — я поеду в Академию и, если понадобится, силой заставлю их пересмотреть свое идиотское решение. — Не стоит быть столь критичной, — Аято успокаивающе поднимает ладонь. — Они могли тебя убить, — возмущается, а ему приятно это возмущение. Больше, чем он того ожидал. Быть может, в обычное время он бы тоже возмутился, созвал бы всех своих лекарей и выставил бы за порог имения, но сейчас у него нет сил на это. Так странно чувствовать это пресное спокойствие, что даже страшно. Впрочем, Аято не из тех, кого легко напугать. Снова вздох. — Прости за непрошенный совет, но тебе стоит хотя бы написать письмо этому человеку. — она медлит, смотря в сторону. — Только…не умирай, ладно? Его блеклый взгляд смягчается, и с губ срывается что-то наподобие смешка. В груди теплеет от ее слов, будто бы ему на секунду, на одну лишь секунд вернули способность свободно дышать. Быть может?.. Да, это оно. — Что ж, я постараюсь. — Нет, — отвечает тихо, едва слышно, — обещай. Аято берет из стопки на краю стола чистый лист и обмакивает кисточку в чернила. Выводит каллиграфическим своим почерком приветствие и поднимает взгляд на нее: — Какое обращение тебе больше по душе?