Камелии

Аято берет из стопки на краю стола чистый лист и обмакивает кисточку в чернила. Выводит каллиграфическим своим почерком приветствие и поднимает взгляд на нее: — Какое обращение тебе больше по душе? И это выглядит намеком, но она не способна поверить в такой простой исход. У Аято не может быть ханахаки из-за нее. Это невозможно и неправильно, словно бутерброд с гуталином. — Что? Аято качает головой, выводя что-то старательно на бумаге. — Тебя не затруднит подождать буквально минуту? — Да, конечно, — она растерянно пожимает плечами. Его лицо сосредоточенно, хмурая морщинка залегает между бровей, пока кончик кисточки плавно скользит по желтоватому листу. Аято пишет, иногда останавливаясь и задумчиво прикладывая деревянную ручку к губам, пишет, исподтишка посматривая на нее, а она сидит неловко и понять не может, что именно происходит, потому что давать себе глупую ложную надежду не хочет совершенно. — Прочтешь? — сдержанно улыбается, протягивая ей исписанный листок. Бумага хрустит приятно в ее пальцах. «Уважаемая Прежде всего, я прошу Вашего прощения. Мне прекрасно известно, как дорого Ваше время, и я ни под каким предлогом не хотел бы тратить его зря, однако, вопреки всему, я пишу для вас это письмо. Воля Ваша: можете сжечь его или скомкать. Вы уже осведомлены обо всем, что происходит со мной, а потому я не стану описывать это снова. Вы, верно, ужаснулись увидев меня? В таком случае, прошу прощения и за это: я не желал представать перед Вами в столь жалком виде. Прошу прощения также за то, что выбрал столь странный и, быть может, нелепый способ выразить сокровенное, заставив Вас ждать. Примите мою искреннюю благодарность за Ваше беспокойство: оно, поверьте, стало для меня глотком свежего воздуха. До конца жизни я буду обязан Вам тем, что Вы дали мне надежду на лучшее, ибо до Вашего визита я был уверен, что душа моя обречена. До Вашего визита я не мог понять, что именно случилось со мной, но сейчас я понимаю сполна. Теперь моя судьба в Ваших руках, полагаю. Не знаю, наваждение это свыше, или нечто более приземленное, — побоюсь слишком громких слов, — однако, к сожалению или к счастью, выходит, что сердце мое принадлежит Вам. Прошу вашего прощения, — снова, — за то, что ставлю Вас в столь неприятное положение. Каким бы ни было Ваше решение и каким бы ни был Ваш ответ, я благодарен Вам. С уважением, Камисато Аято, комиссар Ясиро.» Она вчитывается в аккуратные строки, а Аято наблюдает, напряженный, сложив руки на столе. От ее реакции, от ответа зависит его жизнь, и ожидание затягивает удавку на шее. Может, не стоило этого делать? Может, он снова ошибся? Впрочем, с другой стороны, терять ему уже нечего. Она поднимает взгляд на него, растерянная, сломленная будто бы, и смотрит в глаза, не находясь с ответом. — Я не вписал обращение, — замечает, прочищая горло. — Ты… Она кладет письмо на стол и закрывает лицо рукой. У нее нет сомнений насчет ответа — нет, разумеется, нет, но все это слишком неожиданно и паззл не складывается в голове. Чтобы Камисато Аято…нет, это совершенно точно невозможно. Он молчит. Ее реакция говорит сама за себя. Что ж… — Аято, я… — она выдыхает, не зная даже, что и сказать, но он мягко перебивает. — Я все понимаю, — кивает, едва заметно поджимая губы. Ему почему-то холодно. Не понимает. Ее удивляет то, каким непроницательным в одночасье стал комиссар, с легкостью всегда читающий других людей. Ее удивляет то, что он не смог прочитать человека, с которым знаком так долго. Растерянность уступает место приятному волнению. — Нет, — она неуверенно, робко касается его руки, — не понимаешь. Но поймешь, если дашь мне сказать. Он склоняет голову набок. Никогда комиссар не признается себе в том, что в этот момент почувствовал так остро и болезненно оцепенение. Словно…затишье перед бурей. — Аято, — ей трудно это сказать, хотя бояться нечего, — я люблю тебя. Камисато Аято, главе клана Камисато, ни разу в жизни не дышалось так легко и свободно.