В кругу

Егор любил новогодние праздники ровно до того момента, пока милая детскому сердцу предпраздничная суета не превратилась в лицемерное соблюдение традиции. Ему были не дороги лица родителей, желавших друг другу счастья под бой курантов. Он смотрел на них и видел, как плевать им на самом деле на какое-то там счастье. Они даже не задумываются, наверное, что это такое. Только бы не выбиваться из строя, только бы все было по-человечески, как у всех. Салаты, ёлка в небрежно накинутых целлофановых дождиках, мандарины. Егор принимал все это как должное, не подпуская новогоднее волнение слишком близко к своему сердцу. А потом появилась Таверна. Нечто неподвластное законам общества, нечто грубое, но в своей грубости превосходящее любую другую группу. Таверна была собрана не общим интересом, а общим отношением к жизни. Иногда она казалась Егору пустой и глупой, но зато никто здесь не указывал ему, каким нужно быть, никто ничего не ждал от него. И за это он любил Таверну. Первый Новый год, проведенный в подвале с Таверной, стал лучшим моментом в жизни Егора за последние несколько лет. Никогда он не был так счастлив, как в ту ночь. Они всей толпой ходили на площадь смотреть фейерверк, играли в снежки… (Егору почти удалось опрокинуть Валета в снег, но тот успел вывернуться в последний момент). Потом грелись в подвале портвейном в свете кем-то принесённой мигающей гирлянды и пели под гитару… А потом старшие сели играть. Егор до сих пор не уверен: было ли это на самом деле или только приснилось ему? В школе их всех научили не верить в Бога, но Егор готов был поверить во что угодно, только бы ему позволили снова оказаться в окружении этих лиц. Ещё хотя бы один раз, один год. Все меняется и потом так уже не будет, но Егору нужен ещё хотя бы один год, чтобы увидеть эту игру снова.

***

Кто-то из старших ещё пару дней назад втащил в подвал маленькую пушистую ёлку, теперь запах ее смолистых иголок наполнял лёгкие с каждым вдохом. — Кто ёлку принес? — Егор перегнулся через подлокотник обшарпанного дивана, чтобы разглядеть Валета, курящего в форточку в подсобке. Младшие мышата по домам сидят, их сегодня вряд ли кто-то отпустит на улицу, а старшие ещё не собрались. В Таверне редко бывает так тихо, Валет тушит бычок в консервной банке, заменяющей пепельницу, и возвращается к дивану. — Курбаши принес, — откликается, лениво растягивая слова в своей привычной манере, — Обещал ещё не такое притащить… Егору нет дело до того, что ещё притащит сегодня Курбаши, он ждёт Каму с его игрой. Валет садится рядом, подбирая ноги под себя. (Будь здесь Шкип, ему за такое обязательно влетело бы. А Егору что? Правила на то и нужны, чтобы знать когда и при ком их стоит соблюдать). — Чего ты так рано приполз, а, Кошак? Это ещё что? Валету тишина на макушку давит? Егор бы с удовольствием посидел в тишине. — Знал бы, что кроме тебя здесь никого не будет, пришел бы попозже, — буднично огрызнулся Егор, про себя отмечая, что пришел бы все равно. Потому что дома тошно. От всего тошно: от голосов, от запахов еды, от несмолкающего телевизора и от лиц с пустыми, ничего не понимающими глазами. У Валета глаза не пустые, и у Камы, и у Курбаши. И у Егора они, наверное, такие же — наполненные чем-то, к чему лучше не присматриваться. — Чего уставился? — в голосе Валета за напускной неприязнью жуткая, трепещущая тревога. Егор уже замечал ее раньше, она сопровождает Валета везде, куда бы он не пошел, что бы не делал. — Да вот смотрю на тебя и думаю, неужели люди делятся на пустых и несчастных? — неожиданно для себя протянул Егор. Валет испуганно и удивлённо округлил глаза и отвернулся, не найдясь с ответом.

***

Егора клонит в сон. Долгий день, полный скитаний по заснеженным улицам, даёт о себе знать — веки слипаются. Ночь такая длинная. Уже пробило полночь, и Таверна успела шумным тостом отметить наступление Нового года. Вместо бокалов здесь граненые стаканы и жестяные кружки. Егору они дороже и милее родительского хрусталя. Он почти спит, когда Валет неловким движением задевает его локоть. В подвале не осталось теперь никакого света, кроме керосиновой лампы на столе, Кама аккуратно цепляет на нее широкий обруч из тонких металлических ленточек. Началось! Не приснилось! Егор помнит это, помнит. Он нетерпеливо подбирается, жадным взглядом следя за движениями Камы. Чувствует на щеке пристальный взгляд. Может Валет неслучайно задел его? Специально разбудил, потому что знал, что Егор этого ждёт. И все-таки, они во многом похожи. Хотя бы тем, что в иерархии Таверны стоят плечом к плечу. Кама развернул на столе перед собой плотную бумагу, высвобождая на свет стопку карт. Точнее не карт, картами это назвать было сложно. Это были размером с пол ладони рамки из плотной бумаги с тонкой калькой посередине. На каждой карточке черной тушью было выведено нечто, похожее на силуэт птицы. Все карточки были похожи между собой, но чем-то неуловимо отличались. Егор подвинулся ближе, с любопытством вытягивая шею. Кама со спокойным вниманием разложил их перед собой в два ряда. Остальные замерли вокруг стола неподвижными тенями, лампа отбрасывала на их лица причудливые блики, забавно и страшно искажая черты. Кама аккуратно скрепил карты между собой по четыре, оставив одну, последнюю саму по себе. Егор затаил дыхание. Считая его и Валета за столом было шесть человек. На столе перед ними лежало пять скреплённых полосок и одна отдельная карта, а это значит — он будет играть вместе со старшими. Кама обвел неподвижными холодными глазами лица всех участников, медленно, будто исполняя какой-то ритуал, вставил карту в железное кольцо на лампе и, дождавшись, когда все замрут и задержат дыхание, толкнул пальцами карту по кругу. Она с тихим шорохом проскользнула в подвижном кольце один круг, за ним второй и стала замедлять ход. В раздумье карта поскользила перед носом Егора и остановилась напротив Валета. Тот нервно шевельнулся, сглатывая ком в горле и неловко поднялся из-за стола. Эту часть игры Егор помнил плохо, но, кажется, теперь Валет должен был выйти на улицу. Именно это он и сделал, беспокойно оглянувшись на пороге. Как только дверь за Валетом закрылась, Кама взял со стола одну из полосок и, сложив её гармошкой, спрятал в лодочке ладоней. Его примеру последовали остальные. Егор с трудом боролся с дрожью в пальцах, бережно, словно больную птицу, удерживая в руках свою часть игры. Все замерли, ожидая возвращения Валета. Когда он снова сел на диван, рядом с Егором, от него веяло холодом и спокойствием. Подражая Каме он легонько толкнул кольцо, вновь приводя его в движение. Пальцы Валета замерли у нижнего края кольца. Дождавшись какого-то, одному ему видимого знака, Валет остановил кольцо. Карта замерла напротив Курбаши и тот послушно выпустил из рук свою часть карточной ленты. Валет выстроил четыре карты вслед за первой. Кольцо снова пришло в движение, на этот раз оно остановилось быстрее — неравномерно расположенные карты тормозили его. Валет дополнил цепь ещё четырьмя. Так повторялось до тех пор, пока все кольцо не заполнилось. Ряд сомкнулся. Егор вздохнул поглубже и уставился перед собой, в горящее окошко кальки с темным пятном посередине. Валет сильно толкнул кольцо, заставляя карты стремительно сменяться перед глазами каждого из игроков. Пятна слились в единое изображение, оно ожило и задвигалось, дергаясь в нелепом танце. Валет шумно выдохнул воздух сквозь зубы. Все замерло на минуту, а потом игра началась снова. На четвертый раз Кама не стал выбирать ведущего игры. Он не спеша разделил все карты и вставил первую в кольцо, а потом встал и вышел, оставив кадры россыпью на столе. Егор на секунду растерялся, но остальные спокойно брали со стола разъединённые карты, складывали их стопкой в своих ладонях, и Егор последовал их примеру. Кама вернулся, бесшумно сел во главе стола. В неверном свете лампы Егору показалось, что у него на ресницах иней, а в губах ни кровинки, но это не могло быть правдой, ведь Кама пробыл снаружи всего минуту. Снова зашуршало кольцо. Быстрее чем раньше. У Егора поплыло перед глазами, пришлось оторвать взгляд от мелькающей карты. Подняв голову, он увидел, что Кама смотрит не на лампу, не на кольцо или карту. Он смотрел на их лица, на то, как летящий кадр пробегает тенью по глазам и губам, замерших в ожидании людей. Как ему удавалось играть в эту игру, правил которой не понимал до конца никто, кроме него? Быть может Кама просто видел больше остальных, и если так, Егор не хотел бы знать причину. Повинуясь рукам и глазам Камы, карты выстраивались в круг. В этот раз игра, казалось, изменила время, она была быстрой и медленной одновременно. Егор не видел ничего кроме мелькания теней и подрагивающего огня лампы, не чувствовал ни одной части своего тела, все глубже проваливаясь в огненное кольцо кружащих кадров. А потом все остановилось. Кама сложил руки перед собой, давая остальным вернуться в реальность. Круг был полон. Он пришел в движение и, вместо беспорядочного трепыхания, карты слились в единое движение. Пятна превратились в перебирающего длинными ногами, бьющего крыльями журавля.