Бессильный гнев

— По-моему, обе стороны воспользуются этим как передышкой перед главным сражением. — Я думал, это и было главное сражение. — На мой взгляд, главная заварушка начнется, когда все наши выступят против всех этих. — Что? Небеса и Ад против... человечества? Азирафаэль (ангел) Кроули (демон) ... младенца, которого мы назовём супостатом, разрушителем царств, ангелом бездны, князем мира сего и владыкой тьмы. Рассказчица

Тень прокралась по тёмному коридору, свернула за угол… Исчезла. — И что это мы тут делаем, м? — Раздался тихий смешок прямо у уха, и Мелек скоро развернулась, чтобы ощутить хладную сталь у своего горла. Это был высокий, смуглый мужчина с надменной, холодной ухмылкой: он знал, что она не должна быть вне своей комнаты; Мелек тоже знала это. Мелек молчала, но двинься она с места в любом направлении — и в качестве предупреждения на шее образуется порез. А если и этого будет недостаточно… что ж, с перерезанной глоткой не очень долго живут. Холодные карие глаза столкнулись с серыми. И тихо, почти дружелюбно прорычал: — Отвечай. Ты ведь не хочешь, чтобы все узнали о твоём маленьком… побеге? Мелек нахмурилась. Этот мужчина не имел права угрожать ей, но делал это по праву сильнейшего. — Моя связь дрожит. — Говорит она и это не говорит Такеши ровным счётом ничего. Мелек хмурится и раздражается. В глазах у неё вспыхивает пламя и тут же затухает; не было дано приказа его использовать. А госпожа Фрид ведь перед началом ещё говорила, до того, как тот япоша за ними приехал — никаких нападений, только защита. И пламя, родная душа Мелек слушается послушно приказу, не позволяя напасть; лишь защита, защита и защита. — Я раба госпожи. И наша связь дрожит. Я обязана проверить её. И помолиться, чтобы она сдохла. Связь пламени заключается в том, что Мелек — раба, и её пламя, после произнесения клятвы, так или иначе начинает любить госпожу Ильду Фрид больше жизни, больше чем кого-либо на этом свете… больше самого себя. Клятва стала её жизнью, и всё естество тянется, чтобы защищать-ублажать-охранять своего хозяина. Но у Мелек есть и свой собственный разум, не только инстинкты — поэтому она пытается приучить себя к ненависти, презрению к госпоже своей… весьма неудачно, стоит сказать, но пожелание ей «сдохнуть в муках» стало ежедневным ритуалом; и даже не смотря на то, что умрёт Мелек в муках весьма вскоре после смерти госпожи пламени своего. В муках, в тысячу раз болезненнее, чем умерла госпожа, «хозяйка», ведь того требовали слова «обещаю и клянусь…» в речи. — О, — удивляется ночной гость, убирая лезвия от её горла. Катана. Это была катана, сверкнувшая в ночи от попавшего цвета луны из окна. Почти красиво, если бы не так кроваво. Мелек могла бы увидеть, захоти она, сотни убиенный душ, и их стекающая, тёмная, почти чёрная кровь на лезвии… Это была катана. — Так ты, получается, раба, да? Я прогуливал этот раздел, дела, знаешь ли. И усмехнулся, убирая на бедро свою оружие. По бедру? Оно словно исчезло, растворилось — в темноте Мелек почти слепа, и шла она благодаря связи и внутренним ощущениям поворот-поворот-лестница, как они заходили сюда всего лишь сутки назад, ближе к вечеру. — Разумеется, — ровным тоном произносит Мелек, словно ничего более очевидного на свете и быть не может. — Важные дела. Не мне, рабе, размышлять об этом. Мужчина морщится — «не нравится ему», чует Мелек, как акула в воде чует кровь. Считай, один-один, парниша. — Итак, идём-с? И потянул её за запястье руки, которое сжал не больно, но достаточно крепко и ловко, чтобы Мелек не вырвалась. — Куда. — К госпоже твоей! Она на третьем этаже, к слову, а ты идёшь в неправильном направлении. Разговаривать вам нельзя, так что я просто покажу, что она в порядке, и мы пойдём назад. — Японец обернулся, и Мелек по инерции едва не впечаталась в его спину. — А раз я ничего не скажу, то ничего не было, окей? А значит никто ничего не нарушал! Меня, кстати, Ямамото Такеши зовут. А ты? — Я предпочла бы быть на «вы». Мелек. Такеши, дурак этот, моргнул. — Ну, можешь мне выкать, как хочешь. Я-то думал так удобнее будет… твоя взяла! А фамилия? Я свою назвал, а ты свою — нет. Они шли по лестницам и переходам, и от этого кружилась голова. Мелек сощурилась — вот оно! Иллюзии окружали весь третий этаж, не позволяя никому, кто ищет, приблизиться! Как… просто и гениально. Обмануть чувства и инстинкты. Глаза сверкнули тихой яростью. — У рабов нет фамилии, — «идиот», слышится между словами. — Только у свободных людей есть фамилии. — Ну, когда-то же она у тебя была? — Когда-то, наверное. Но я попала в рабство ещё совсем ребёнком и не помню той жизни. Если она вообще была. Такеши кивает, но в глазах у него ни грамма сочувствия. Верный воин своих Небес — он слушает, слышит, принимает решения. Но в глазах у него нет жалости, а дёрнись или воспротивься Мелек хоть раз — и он безжалостно перережет ей глотку, а после скажет что-то вроде: «ОЙ! Это… случайно, ха-ха?» И почешет ещё волосы на затылке, как версия самой невинности. — Мы здесь, но- ой! Такеши замирает и впечатывает их обоих в стену — плечо почти не болит, натренированное не чувствовать боль. Там, в коридоре, стоит сам Десятый, что-то тихо прошептавший стоявшей на пороге Ильде и с жалобным видом наклонился вперёд, словно голову свесил. Он выглядел… как побитый щеночек, честное слово. Хрупкая, но уверенная спина хозяйки открывается Мелек, и синьора Фрид распахивает дверь, запуская Вонголу в комнату. Чик! Замок повернулся. — Ну, — слегка смущённо и впервые с настоящими эмоциями говорит Такеши. — Наверное, нам не стоит им мешать, да?.. Тем более твоя госпожа более чем в порядке! — Да, — заторможенно кивает Мелек. — В порядке. И скрываются в ночи, растворяясь в коридорах.

***

Ильда скорее чувствует стук, чем слышит его на самом деле; на ней вместо платья меланхолия и раздельный комплекс пижамной одежды однотонного серого цвета — хорошо хоть не оранжевого… Это было бы просто предательски-смешно. Дитрих упал со смеху. Да. Сначала нужно предположить, какие обвинения будет выставлять Вонгола; затем нужен отвлекающий фактор, и сторона защиты. А защищать себя Ильду позволит… никому из адвокатов, на самом деле. Она — лучшая защита самой себя. Поэтому первую ночь она спокойно спит, зная, что её Луи не спустится к ней; о, но он нетерпелив, так что это будет, вероятно, вторая ночь. У Ильды много времени, чтобы поразмышлять — но никто никогда не откажет ей в том, что и до этого у неё было предостаточно времени на… всякое. Дом или то место, которое она когда-то могла называть домом — он был тих, почти уютен, и, если исключить отсутствие вызывающих триггер зеркал, то он прекрасно подходил под долгие размышления. Не всё же вдове заниматься бумагами, хоть как-то подготавливая будущего главу семьи Банди. Может, она и убила прошлого главу семьи, да вот только за много лет стало почти привычкой считать себя — Банди. Привычкой, от которой оказалось довольно легко избавиться — как Фрид она всё же жила достаточно дольше, чем Банди. Но умение быть благодарной в ней не испарилось — и она сидела, корпела над бумагой. Лишь приводила в нормальное состояние и систематизацию, чтобы следующему Главе было легче разобраться — но не более. Чувство собственного достоинства всё ещё в ней было. Следующее утро она провела завтракая тостами. На обед подавали какой-то красный суп, к которому Ильда позволила себе не притронуться, а вот на ужин — простые макароны с котлетами. От того, как всё было просто, хотелось и выть от ужаса, и радоваться мелочам; решив, что истерика — это недостойное занятие, лишь отнимающее время, Ильда тем не менее не радовалась, но даже взглядом не упрекнула обслуживающий персонал. Она ведь не была Карлом, который мог срываться на каждом человеке, в конце концов. …Часы пробили ближе к часу ночи, когда Ильда поняла: это будет сейчас. Она села в кровати, привела волосы в порядок, стараясь не заострять внимание на висящем по близости зеркале. Предчувствие не могло соврать, солгать или оклеветать — подберите симпатичный вам синоним. Ильда прикрыла зелёные глаза, опустила голову. И стала ждать. «Тук». «Тук». «Тук». Сколько прошло времени? Фрид усмехнулась уголками губ. Дверь, верно, открыли с замка, но как же вежливо было со стороны Луи постучаться! …если не забыть о том, что он никогда не отрицал, что являлся не настоящим, Луи — просто душка. (ненавижу, когда с моей памятью играются). Ильда медленно встала, мучая скорее Тсунаеши, чем саму себя, и ещё медленнее двинулась вперёд, чтобы открыть дверь. Замерла. — Кто? — Луи. И дверь отворилась. (…) Молодой Вонгола был привлекателен, на самом деле. — Я… могу ли я зайти? — Тихо шепчет он, и Ильда видит в нём сразу нескольких людей-Тсунаеши: того мальчишку с бала; того мелькнувшего перед глазами взрослого, усталого льва; этого боящегося, но упорного Луи; и кого-то, кто растворился перед её глазами. Как странно. — Это твой дом… синьор Савада. Почти болезненная улыбка озаряет тусклое, но выразительное лицо. Он наклоняется сильнее, чем дозволено, и Ильда ощущает на себе чужой взгляд, впрочем, быстро пропавший. Она решает об этом задуматься после. — Пожалуйста, не зови меня так, — шепчет он в тишине коридоров. — Просто Тсунаеши… Тсуна. Или Луи. Как тебе будет удобнее… — Ильда, — подсказывает Фрид, делая вид, что борется с внутренними «демонами». С никакими демонами на самом деле Ильда не боролась; а точнее боролась, но это было так давно, что сейчас нужно было лишь показать свою прошлую борьбу и выбор. Они некоторое — совсем незначительное! — время смотрят друг на друга, пока вдова не распахивает дверь чуть шире: — Ну, входи, коль пришёл. И Тсунаеши мелькнул едва заметной тенью в комнату; и дверь за ними закрылась.

***

— Когда мы познакомились на самом деле? Луи… Наверное, стоит говорить уже «Тсунаеши», но Ильде так нравится это имя — Луи, что она не прекращает звать его так, даже когда убеждается в своей правде. — Это было шесть лет вперёд, когда Бьякуран угрожал уничтожить мир… ты не помнишь? Ильда качает головой. Она совершенно не помнит, не знает… В будущем? Да, конечно, волна воспоминаний о будущем прошлась в мафиозном мире около пяти лет назад, а спустя полгода на «престол» взошёл Десятый глава Вонголы, но Ильда не получала никаких воспоминаний о будущем — она тогда ещё подумала, стало быть, что мертва… не дожила эти «пять лет». Ведь совсем скорые мертвецы не смогли получить некоторых знаний будущего — что обидно, но ожидаемо даже. Мафиози не получали всю свою жизнь «от» и «до» за все эти пять лет; нет, это работало несколько не так. Лишь то, что вызвало самые яркие эмоции, что было настолько важно, что не могло не запомниться душе… те немногие знания и перенеслись из будущего в прошлое. И теперь наше настоящее изменилось; разумеется, оно не могло не измениться. Не могло не поменяться, когда поменялось абсолютно всё. — Я думала, — говорит Ильда, усаживаясь на кровать. Тсунаеши — о, как же непривычно звать его не «Луи»! — рукой хватает стул и разворачивает к Ильде спиной. Усаживается и слушает необъяснимо внимательно… а в глазах то ещё пламя. — Что не дожила до того будущего, поэтому у меня нет воспоминаний. Говорить об этом в обществе было тоже самое, что навесить на свою спину цель с мишенью, но я неплохо анализирую, чтобы притвориться, будто у меня эти воспоминания есть. Просто в довольно малом объёме. Она так мила, когда пытается приуменьшить свои заслуги — Тсунаеши вытягивает ноги вперёд, почти до самой кровати. Его лакированные и абсолютно неудобные туфли давно остались у самого входа, и лишь носочки — мнимый протест против всех, — с розовыми мишками являлись на виду. Тсунаеши готов носить хоть тысячу подобных носков, если Ильда вновь взглянет на них с удивлением и усмехнётся. Ему нравится видеть её такой живой. (прости что умер). — Нет, — качает, наконец, Вонгола головой. — Ты не мертва. Ты не была мертва физически, но… — Но? И читает по его лицу. Спокойно, почти пугающе. Глаза у Ильды словно подсвечиваются изнутри и Тсунаеши понимает, почему никто не хочет переходить Фридам дорогу, почему никто не спорит с ними — только взглянешь, а ощущение, будто тебя просканировали живьём. — Но была мертва морально, — заканчивает за саму себя же Ильда. — Что я сделала? Почему стала такой? — Ты хочешь знать это. Прямо сейчас? Нет. Да. Нет. Или да. Сложный выбор, на самом деле; но люди спешат, умирают, хоронят тайны. Что, если Тсунаеши умрёт, как только выйдет из комнаты, и она уже никогда этого не узнает? Глупая мысль на грани паранойи. Может быть, так действует принятый наркотик. Ильда чувствует себя почти неправильно лучше, принимая его. Чувства у неё потуплены, слабы, а с учётом её обычной невыразительности — того, глядишь, и в Снежную Королеву превратится. …Фрид вздрогнула. Тёплая кожа Тсунаеши прикоснулась робко к её пальцам рук, а затем — внимательно глядя на саму реакцию вдовы, — мужчина взял её руки в свои. Белые ладошки в смуглых ладонях. Такие небольшие… а ведь Тсунаеши и не сказать, что сильно больше неё. Лишь ненамного выше, да худощавый; по такому не говорят, что он «силовой», скорее — ловкач, трюкач. Ох, как бы рассмеялись поверженные ради семьи враги, которых победил Савада на мысли Ильды! Не «силач», ну надо же! Да этот… этот-! Впрочем, что нам говорить о третьих лицах. На то они и третьи, на то — и лица, что о них не говорить. Упс, каламбур. …Они замерли: холодные руки Ильды и разгорячённый ладони Савады. Японец осторожно потёр длинные пальчики, и влил своё пламя — не сразу, но руки словно что-то укололо. Не то чтобы приятно, но и не отвратительно. Терпеть можно. Мысль Фрид прошибает мгновенно — он знает. О наркотиках. Луи знает. — Хочу знать, — говорит Ильда скорее монотонно, чем уверенно. Взгляд мужчины её обжигал, словно заставлял сгорать заживо. — Будущая я из иного мира… параллельного мира — она знала? — Скорее, узнала, — задумчиво произносит он. — Когда мы встретились, твой муж ещё был жив. С той женщиной… Дина, кажется? Верно, Дина. Проклятая, несчастная, уродливая жертва-Дина. Ильда хоронит последние крохи сочувствия к этой мёртвой женщине; и так потратила на неё столько времени, что будет стыдно, узнай кто из её друзей в Академии. — Ты пришла ко мне-будущему и мы много беседовали. Я не всё помню… лишь то, что план моей «смерти» и призвание молодых версий — твоя идея. А я за это был тебе что-то должен — убийство мужа и Дины. — Взгляд у него темнеет. Мрачнеет. Ильда понимает раньше, чем он говорит это вслух. — К тому моменту, как я должен был исполнить свою часть договора, та женщина была беременна. А ты — почти сломлена. Тсунаеши помнит, что у неё удивительный дух, от которого будущий-он был в восторге и ужасе. Но не помнит — к священному сожалению, — подробностей. — Ты их не убил бы, — говорит Ильда, и её лоб соприкасается со лбом Тсунаеши. Между ними — ничего и всё одновременно, а карие глаза с рыжими вспышками затягивают зелёные сильнее всякого нектара. — Ты не смог бы. Рука не поднялась на слабую женщину, тем более — беременную. Равнодушная усмешка осветила его уста. — Ты так думаешь? В глазах вспыхнуло пламя — беспощадное, всё пожирающее, наглое и жадное. Совершенно иное, чем то, с каким встречалась Ильда — то было больше любящим и покровительским, возвышенным и красивым. Ответ «да» не сорвался с её губ и Луи продолжил: — Я всегда вставал на сторону своих. А к тому моменту ты была именно что «своя». — Ты их убил. — Да. — Как? — Ты выразила… свои предпочтения. Конечно, это было после, и я не совсем угадал с тем, как их убить… Карла я сжёг заживо, а его мясо поручил срезать Такеши и приготовить. Вышло отменно! По крайней мере, Дина была довольна, пока не узнала, что и откуда это мясо — от шока, стресса и эмоций у неё случился выкидыш, и этому я действительно рад. Не хотелось травить плод в животе. «Ты лишишься всего сокровенного!» — сказала она мне, когда я заморозил её заживо. Техника Первого, понимаешь? Ильда понимала, зачарованно слушая, её богатая фантазия с лёгкостью работала и нужные картины будущего, даже если она их не видела, представали перед глазами. — А затем лёд сделался очень тонким… знаешь, пришлось постараться, чтобы сохранить сознание «жертвы» и при этом — тонкость льда. Дина разбилась на миллионы осколков-кусочков льда, будучи в сознании. Пара феникса и дракона — огонь и лёд, то, что никогда не должно было быть вместе, но никогда не может быть по отдельности друг от друга. Ильда почти зачарованно слушала это и её сердце странно успокаивалось, словно… словно смущаясь? Ох, она слишком стара для всего этого. Тсунаеши больше не рассказывал, сколько читал какой-нибудь рапорт — так говорил; равнодушие в голосе и во взгляде. Не псих, нет… Просто любящий человек, которому слишком много угрожали — который слишком много терял, чтобы размениваться на мелочи. Это была отличная сделка: идеальный план как спасти мир и уничтожить Бьякурана взамен на всего лишь две побочные смерти; выгодная сделка; удобная сделка; синонимов подобрать можно много. Тсунаеши-из-будущего не жалел о своём выборе, отчётливо зная, на что идёт. Холодный расчёт — вот что это было.

«Ты убила во мне последнее человеческое, Ильда. И я благодарен тебе за это».