Инициация

— Ты вся дрожишь… Элевен. Конечно она дрожит. Тремор — отныне и во веки веков вечный спутник ее жизни. Руки бьются в конвульсивном припадке, и Генри, как всегда заботливо, берет ладони Эл в свои. Он отчего-то теплый. Гораздо теплее, чем Элевен: горячий как раскаленная печная труба. Она чувствует это явственно: Генри жмется к ней всем телом в каком-то неадекватном, торжественном объятии. Так, что ее голова лежит у него на груди, и он тянет Элевен к себе так близко, что она не слышит более ничего, кроме стука живого, все еще человеческого сердца Генри и его приглушенного, неясного голоса, наполненного тягучей карамельной сладостью и гордостью. Рядом на полу, в этом пропахшем мокрыми простынями и разноплановой болью доме, лежит женщина. Лет сорока, может, в затасканном и промасленном платье в нежный цветочек. Все в ней красиво и прекрасно. На первый взгляд. Потом, кажется, замечаешь эти безумные, закатившееся глаза, седые ссохшиеся волосы, ненормальную худобу и теперь еще и кровь. Много крови — настолько, что она, как кажется Элевен в качающейся перспективе, заливает весь пол. Морок — но слишком отчетливый. Отчетливый до тошноты и звона в ушах. — Не бойся, — Генри замечает увеличивающееся волнение Эл, поэтому сильнее сжимает девичьи нежные руки с грязными бороздками искусанных ногтей. — Теперь все хорошо. Элевен рефлекторно прижимается к нему сильнее — вдыхает его чистый, неоскверненный запах: что-то неуловимо прекрасное, как будто бы такое же белое, как его старая санитарская форма. Синестезия: отглоски лабораторной пресности и хлорки, перемашанные с чем-то пряным, может, ванильным. Шелковым. Хлопковым. Эти необычные, красивые слова оседают в голове Элевен охлаждающим конденсатом — она пытается отвлечься. На все что угодно. Сейчас она была на грани, обрыв, и точно не выдержит, если почувствует запах крови. Запах смерти. Если переключит внимание с теплоты и нежности Генри на… У Элевен перехватывает дыхание, стоит ей только снова подумать. Она задыхается — боль и паника бьют ее под дых резко и сильно, и сразу к глазам подступают слезы. Открывает рот беззвучно — пытается вдохнуть судорожно, начинает дергаться в чужих руках. Труп ее матери. Ее родной крови. Возможно, единственной, кто когда-либо ее любил. Весь переломанный, скрюченный и такой жалкий, что смотреть не просто тошно, а вообще невозможно. Как проклятое лицо старого языческого бога: взглянешь и ощущение, будто у тебя все органы, включая сердце, забавно полопались что воздушные шарики, разбрызгиваясь липким. Поломались и кровь теперь подступает к языку, к глазам: вытекает вместо слез, вместе с душой и остатками совести. Кап-кап. Потому что Генри учил Элевен не убивать, он учил ее ломать: так, чтобы в свои последние минуты человек нестерпимо страдал, вспоминая всю свою жалкую, пропитанную ложью и грехом жизнь. Вот и свою мать Элевен, натренированная и натасканная строгим ментором с холодным взглядом, убивает так же: жестоко, беспощадно. Грязно. Слушая ее уродливые крики и такой же уродливый, пронизывающий до костей, плач. Джейн знает: теперь ей до конца жизни не выкинуть из головы эти адские звуки. Элевен вырывается из его объятий — вернее, пытается: Генри перемещает руки на дрожашую девичью спину и сильнее, будто пытаясь сделать больно, теснит к себе. Он сильный — мужчина, все-таки. Но у Элевен в рукаве есть козырь — и она, не думая о последствиях, отталкивает Генри от себя нечестно: с помощью своих сил. Делает попытку встать с дощатого пола — но ноги становятся ватными, колени дрожат, как и все ее остальное тело. В глазах у Элевен от слез муть и рябь; начинает кружиться голова, и дышать все так же трудно, считай почти невозможно. Несколько лихорадочных поползновений втянуть в легкие воздух — и Элевен не выдерживает, заваливается на пол почти забавно, ударяется всем телом, но почти не обращает внимания на боль. Вина, липкая, отвратительная, затекает в ее тело что в стаканчик из под сладкой шипящей газировки. Теперь она у нее вместо крови, вместо лимфы. Мучает ее, издевается, насмехается. «Как можно было убить собственную мать?» — будто спрашивает. Добавляет тут же: «Маленькое чудовище». Генри рывком оказывается подле Элевен. От удара немного побаливает голова, но сейчас мужчина готов простить Элевен все. Даже подобное — в обычной ситуации он бы, наверное, не задумываясь, свернул ей шею. — Все в порядке, — он говорит мягко, садится на колени в трех сантиметрах от растеряного лица Элевен, — Ты большая молодец. Не нервничай. Дыши. Смотри мне в глаза. Элевен, пусть и не сразу, обращает внимание на его голос. Привстает слегка с пола — заглядывает в лучезарные, такие теплые и ласковые глаза Генри, блестящие и синие, что цветки колокольчика. — Умница. Она успокаивается. Теперь, хотя бы, может нормально дышать. Слезы ее больше не душат, как змея-питон, — Генри рассказал накануне, — своих неудачливых слабых жертв. Первый всегда действовал на Элевен так — ее личная настойка пустырника. Даже в самых ужасных ситуациях, он находил способ ее успокоить: взглядом, касаниями, словами. Генри всматривается в глаза Элевен внимательно, разыскивает в них здравомыслие и спокойствие. Ему отчего-то кажется, что слов недостаточно, а еще ему мало, потому он делает легкий выпад головой вперед и мягко жмется губами к лицу Элевен: целует свежий кровавый шлейф у нее под носом. Его сейчас переполняют нежные, откровенно сладко-романтические чувства, и он ничего не может с собой поделать. Она подается к нему головой вперед, и Генри, уже по легкой привычке, перемещается чуть ниже, прижимаясь краешком рта к верхней губе Элевен. Это не совсем поцелуй. Даже не близко. Обычное доверительное касание — все равно что робко коснуться ее плеча подушечками пальцев. Это не ощущается как нечто интимное или эротическое. Элевен выдыхает и дергает головой назад. У нее все еще дрожит дыхание, и все тело сотрясается в спазмах, и на щеках трепешут застывшие дорожки слез. Позади все еще труп Терри Айвз — ее матери. Потому, чтобы снова быть от этого как можно дальше, Элевен руками цепляется за спину Генри, опять тянется к нему в крепком объятии, сжимает до белизны в костяшках ткань его рубашки, и мужчина с радостью отвечает ей на этот жест, так же положив руки ей на спину, теперь поглаживая почти-сочувственно. Генри ждет, пока Элевен успокоится достаточно, чтобы начать разъяснять ей причину и смысл случившегося — не к месту продолжить их не случившийся диалог, который он только и сумел, что представить у себя в голове. Элевен всегда была молчаливой. Настолько, что даже не решилась интересоваться, зачем ей вообще нужно было убивать свою мать. Слишком послушная. Слишком тихая. Генри трудно было решить, как он к этому относится. Вообще, невероятно приятно было обнимать Элевен без слов — просто до зубовного скрежета и боли в сердце. Так сильно, что хотелось остаться здесь с ней навсегда — ничего не объяснять, ничего не делать. Радоваться такому простому человеческому теплу. Но нельзя: по многим причинам. — Это необходимо было сделать, Элевен, — Первый начинает резко, без прелюдий, и Элевен дергается от его голоса, — Эта женщина — не более чем отпечаток, тень твоего прошлого. Убив ее, ты наконец сменила свое оперение. Сбросила свою девственную пелену наивности и человеколюбия. Разорвала все связи с бесполезностью, — Генри слегка отодвигает Элевен от себя, только ради того, чтобы встретиться с ней взглядом, — Ты понимаешь? Это наша акколада. Обряд посвящения в хищника. Инициация в latrodectus mactan. Элевен трудно сказать, понимает она или нет: когда Генри был взбудоражен, он часто заговаривался и тонул в кривой иносказательности, словно старый сумасшедший поэт. Вместо ответа Элевен глупо отводит взгляд — он смотрит слишком пристально, безумно: выдерживать это невозможно. Генри сейчас пропитан полностью гордостью, благоговением, что человеческое тело сосудами и капиллярами, и, кажется, готов валяться у Элевен в ногах, присягнув ей на верность. — Джейн, — Генри внезапно окликает ее этим странным именем. Оно — как склизкий след подошвы на слякоти в ее памяти. Имя, которое ее мать повторяла из раза в раз перед тем, как покинуть этот мир. Элевен дергает головой и снова встречается с Генри взглядом. Смотрит в этот раз уверенно, с вызовом. Ждет, что он скажет дальше, — Тебе нравится это имя? Его тебе дала эта женщина при рождении, однако… Если ты того желаешь, мы можем его оставить. Твое старое имя — но уже с другим значением и смыслом. Как легкий отголосок минувшего у тебя на душе — чтобы ты никогда не забывала свое первое настоящее убийство. Она хмурится. Задумывается — из раза в раз прокручивает у себя в голове это звучное, красивое имя. — Мне нравится. — голос Элевен звучит ужасно сипло и тускло, как выцветшие обои в этом доме. Наверное, это очень грязно — она ворует имя сама у себя, скорее даже у своей матери. Ворует и перекраивает его с легкой руки Генри, — Джейн, — она произносит, пробует на вкус каждую букву, каждый рваный звук, идущий из ее дрожащего горла. Теперь ее новое-старое имя пропитано не материнской любовью, а горьким паучьим ядом, впрочем, как и все ее новое естество, ее новое, взрослое, совершенное «я». Она быстро и легко примиряется со страшными и странными словами Первого. Осознание, пусть и с задержкой, приходит к ней и приносит, пожалуй, теперь на здравую голову лишь одно: пустоту. Вина забивается в угол уродливым комком, как нашкодивший щенок, и больше не имеет над уже-снова Джейн такую власть. Она убивала так много раз — и эта больная, мучившаяся женщина всего лишь еще одно «число» в ее памяти. Какая разница, что в них течет одна кровь, если она сейчас видит Терри Айвз второй или третий раз в жизни? — Значит, теперь тебя снова зовут так, — Генри забавно улыбается — вытягивает уголки губ к верху, может, впервые за сегодня: с тех пор, как он и Элевен покинули лабораторию, ему больше не нужно притворяться дружелюбным санитаром Питером и давить из себя эти фальшивые улыбки. Нет, теперь с Эл он искреннен и честен — настоящий. — Замечательно, Джейн. Он снова подается вперед, положив теперь голову ей на плечо. Его прикосновения выгоняют из Джейн все негативные уродливые чувства. Ей тепло. Ей хорошо. Она чувствует гордость и значимость, когда Генри крепче обнимает ее руками за спину снова, будто боясь, что она решит его бросить. Чувствует любовь и обожание — любовь от Генри, но не от своей мертвой матери. Как глупо. Чтобы окончательно раствориться в этой глупости, Элевен набирается смелости и касается губами гладкого лба Генри в благодарности. Это, наверное, еще даже не поцелуй — но жест все равно излишне мягкий. Для нее — личный. Настолько, что неосознанно и очень по-детски начинают гореть красным, как огоньки светофора, щеки. Отлипает почти сразу же — не выдерживает такого близкого контакта. Генри, кажется, замирает: он ошеломлен. Ненадолго. Высматривает в лице Джейн странным взглядом что-то, понятное только ему самому. Наслаждается видом ее все еще невинного, даже после стольких злодеяний, лица: этого высокого лба, красных-красных от смущения щек, мягких темных глаз и поджатых, тонких губ. Она была идеальна. Теперь уж точно — и сейчас он готов был находить красоту в каждом ее жесте, шаге. В каждой ее щербинке меж зубов, в каждой грубой кудряшке на ее голове, в каждой ее слезинке, в каждой кровавой полосе под ее носом: везде. Потому Генри снова лучезарно улыбается: уголки губ будто сами ползут вверх. От нового сладкого чувства становится тепло в груди, жарко в сердце. Это приторно — на языке словно тает кубик сахара, но почему-то сейчас это ощущается приятно, пусть и ужасно стыдно перед самим собой. Генри делает, пожалуй, помедлив, робкое движение головой к Джейн. Но останавливается, словно уперевшись носками туфель в землю перед самым падением в бескрайнюю бездну. Не выдерживает, пожалуй, когда видит, как Джейн облизывает верхнюю губу самым кончиком языком, а еще когда чувствует, что она тоже подается вперед: теперь настолько близко, что они сталкиваются нелепо носами, как два смущенных подростка. Что, в общем-то, не так уж и далеко от правды. Он оттягивает момент — несколько секунд, и он наконец касается губ Эл своими, — именно что в поцелуе, — робком и легком, как ткань платья ее матери. Генри перемещает свои руки Джейн на талию и тянет ее к себе, углубляя поцелуй. Ее губы теплые и мягкие, суховатые, — но дрожащие. Джейн до сих пор трясется, как белый красноглазый кролик, которому она несколько дней назад ломала шею. Странно — ведь казалось, что она уже смогла принять смерть (убийство собственными руками) своей матери. Что ж, не важно, и Генри старается обращать внимание только на девичьи губы: на секунду даже чудится, что он чувствует легкую сладость, как от клубничных конфет. Просто наваждение — но это заставляет его быть настойчивей. Еще безумней. Джейн задыхается. У нее вновь начинает кружиться голова, кровь приливает к щекам еще интенсивней, чем раньше, и кажется, что ее сердце сейчас вырвется из грудной клетки. Это первый настоящий поцелуй Элевен. Она все еще девушка — пусть и специфическая, пусть и сломанная, пусть и воспитанная Генри «по-особенному». Она все еще зачитывалась, в тайне от Генри, легкими любовными романами, наслаждалась и восторгалась мрачным «Грозовым перевалом». Она все еще мечтала о любви — или хотя бы о чём-то похожем: пусть даже и странном и ненормальном, сумасшедшем — но таком теплом и нужном ее зачерствевшему сердцу. Поэтому Джейн очень расстраивается, когда Генри перестает ее целовать. Он пытается отдышаться, — Элевен с ним на пару, — держа руки на ее талии. Потом, удивляя, он целует Джейн снова: глубже. Касается языком ее приоткрытых влажных губ, собирает ее чистую слюну, пробует на вкус и текстуру. Жмет к себе так близко, как только может, чтобы она чувствовала все тепло его тела даже через одежду. Чувствовала каждый контур его фигуры — запомнила раз и навсегда. Генри целуется с Джейн, лишь изредка прерываясь на то, чтобы набрать в легкие воздуха, лицом весь красный теперь что струйка крови под разбитой губой Терри Айвз. Давно (никогда?) он не чувствовал себя так хорошо — и ему абсолютно все равно и на труп позади, и на пот, пропитавший, кажется, всю его одежду, и на то, что в любой момент их с Элевен могут застать в таком интересном положении. Какая разница — он наслаждался моментом страсти, наслаждался искренностью и мягкостью. И его сейчас не волновало ничего, кроме нежных рук Джейн, кроме сладких губ Джейн, кроме самой Джейн целиком и полностью. Возможно, это и есть «любовь», которую люди с таким рвением описывали у себя в книгах и фильмах. Хотя нет: слишком мерзко, фальшиво и пошло, — конечно, это гораздо больше и лучше чем просто «любовь». Не важно что именно — глупые слова не имеют смысла: все решают действия и поступки. Генри дарит Джейн последний невесомый поцелуй, а после отодвигается от нее с четким намерением закончить сеанс ласки, пока он не зашел слишком далеко. Осматривает в последний раз красное лицо Элевен — улыбается и встает, берет ее нежно за дрожащую ладонь, тянет за собой. — Нужно уходить. Как ты себя чувствуешь? Элевен необходима пара секунд, чтобы обработать его слова и все то, что произошло раннее: зверское убийство собственной матери, потом новое-старое имя и Генри — сплошной Генри: объятия с Генри, поцелуи с Генри, однобокий разговор с Генри. Больше ничего не важно — ей теперь плевать на все, кроме него. — Замечательно. — она улыбается, почти скалится: кудрявый изувер, теперь настоящий хищник; настоящий партнер Генри. Его мать, сестра, дочь, подруга или жена — одновременно. Абсолютно другой, глубокий уровень отношений. Обычным людям никогда такого не понять. Да им и не нужно. Перед тем, как окончательно отправиться с Генри в новую реальность, Джейн целует свою мертвую сумасшедшую мать, — последнюю свою связь с несовершенным прошлым, — в холодную макушку. — Прости. И уходит, взяв Генри за руку, более ничего не сказав и не сделав в этом промерзлом, пахнущем теперь смертью, сыром доме. Вернувшись с работы, молодая Бекки Айвз потеряет сознание, а после долго-долго будет рыдать над трупом сестры, пока озадаченные полицейские, опустошившие свои желудки прямо на пол от увиденного, попытаются установить причину произошедшего. Впрочем, какая к черту разница? Скоро и этого всего не будет: этот уродливый мир превратится в пепел, и позже будет переиначен в нечто замечательное и правильное. Теперь, когда маленькая Джейн наконец стала взрослой. Настоящей. Хищной и злой. Такой, какой и должна быть.