Сущность латте-арта

Когда Уэнсдэй обрабатывала рану, которую я сам себе же и нанёс во время визита в поместье Гейтсов, я хотел лишь одного — чтобы на её месте оказалась Лорел. Но этого, конечно, не могло случиться: она была занята подготовкой нашего плана, я — обдуриванием несносной готки. Нам обоим было чем заняться. Я постепенно начал скучать по начальной стадии наших… отношений. Всё своё внимание она отдавала мне. Её планом был я. Она накачивала меня чем-то растительным, чего в садах Академии было навалом, и таким образом помогала мне найти себя, когда я был беспомощен. Я не понимал, что со мной происходит, просыпался в чём мать родила и при этом не помнил, как лишился одежды и как чья-то кровь — я чувствовал, что не моя, — оказалась размазана по всему моему телу. Страшно. Мне было так страшно. Я ненавидел терять контроль, ненавижу до сих пор! Поэтому эта сука Аддамс меня так бесит… и что Лорел в ней нашла? Это ведь только потому что Гуди — её предок? Но я у неё один! Я у неё один, и она это ценит! Первый раз, когда я проснулся не в одиночестве, стал чудом. Каким-то дурным, нелепым благословением. Она возвышалась надо мной и так нежно улыбалась, а мне давно никто так не улыбался, совсем давно… никогда, возможно. Лорел поддерживала мою голову, словно я младенец, не умеющий делать этого самостоятельно, и шептала примитивные успокоения, чтобы я точно их понял даже в предобморочном состоянии. Я инстинктивно потянулся к ней рукой, измазанной в чьих-то останках, и она тут же переплела наши пальцы, не боясь испачкаться. — Я помогу тебе, — пообещала она, притянув к себе. Её спасительное тепло свело меня с ума. — Ты не будешь один… И я больше не был. Непонятным мне до сих пор образом Лорел вселила в меня такое стойкое умиротворение с самой первой секунды, что я не стеснялся своей наготы. Я не подумал даже об этом, но тем не менее она накрыла меня колючим пледом, заботясь о моих чувствах уже тогда. Она привела меня в близкий человеческому вид: осторожно обтёрла моё лицо, шею, плечи, строго-настрого наставила полностью помыться, когда попаду домой, и сказала быть готовым к встрече следующим днём. Я без вопросов повиновался ей — я ловил каждое слово ревностно и жадно, не желая отпускать её, а когда ей была пора оставить меня у моего дома и уехать, я отпустил её руки только под искреннее заверение о том, что встреча обязательно состоится. Я никогда не должен был отпускать. Я привёл себя в порядок. Я поспал и хорошо поел. Я поболтал с отцом на отъебись, как делал это обычно, но приправил действо более вежливым и доброжелательным настроем, чтобы он точно пошёл чинно на работу и не захотел вдруг найти меня средь бела дня ради непонятно чего. Смены в кофейне у меня в тот день не было, но там она меня и встретила, чтобы её машина лишний раз не околачивалась около собственности шерифа. Я робко подсел к ней. Она взглянула на меня исподлобья, мягко улыбнулась и поприветствовала. Я бездумно кивнул, как будто меня только вытащили из морозилки. Её заказа я не расслышал, но это было некритично, потому что я успел сделать её любимый кофе сотни раз после этого. Ради неё, а не ради тупого Дня рождения тупой Уэнсдэй, я научился писать целые предложения кофейной пенкой. Отлично выглядишь. Встретимся сегодня? Я скучаю по тебе. Я сделаю всё, что захочешь. Я люблю. Ей это нравилось. Она как минимум наслаждалась моим безраздельным вниманием: хитро стреляла глазками, пока нас разделяли десяток метров и стойка кассира, иногда подсаживалась ближе, снимала с себя условно «лишний» слой одежды, хотя за окном стоял полнейший мороз. Я не знал, что делать. В её присутствии я резко тупел, хотя в школьные годы слыл грозой девчонок и бесстыдным ловеласом. Она ведь не могла постоянно подсыпать что-то в мою еду — откуда ей, если встречались мы в строго назначенные даты и часы? Значит, дело было не в наркотиках, и я не знал, в чём именно, даже когда моя сущность как хайда открылась мне. При одном беглом взгляде на неё в голове что-то замыкало, и несмотря на свои чудовищные когти я оставался безоружен. Я горел. Думая о ней, я горел. Смотря на неё. Будучи рядом с ней. Весь остальной мир побледнел в контрасте с рыжиной её крашеных волос. Даже Уэнсдэй не так бледна. Мой коллега принёс её заказ, а меня даже спрашивать не стал, уверенно обронив, что приготовит «как обычно». Она заинтересованно покосилась на меня. Я еле вспомнил, как издавать членораздельные звуки: — Я, эм… работаю здесь… вроде как. Она рассмеялась. Я смущённо улыбнулся. Кандалы на мне защёлкнулись окончательно, а мне было похуй, потому что её смех — это лучшее, что я когда-либо слышал, не считая её стонов. Она официально представилась как Мэрилин Торнхилл. Я сразу же смекнул и завёл светский разговор, в котором она охотно принимала участие. Прошли, казалось, целые часы. Несколько порций кофе и разделённый на двоих десерт. Я не мог взять в толк, отчего она так возилась со мной — пресловутым мальчишкой, который с дичайшим рвением отдался неясным чувствам, хотя и двух дней ещё не минуло, но все вопросы отпали, когда она повела меня к своей машине на стоянку и серьёзно велела сесть на переднее пассажирское сиденье. Моя мать тоже хайд. То, что я испытываю, является её наследием, посмертным подарком сыну. Я не мог его отвергнуть, я просто не мог, особенно когда Лорел поклялась, что поможет, как следовало когда-то помочь моей маме, а не оставлять её на произвол судьбы с необузданным зверем внутри. Я застыл, пялясь на её досье, выуженное из архивов Академии, пребывая в шоке, вставшем водяной стеной между мной и всем остальным миром. Я не слышал ничего, и ничего не могло сквозь неё пробиться — кроме Лорел. Она потянулась ко мне, чтобы успокоительно провести ногтями по загривку, и стена лопнула, разлетевшись на кровавые ошмётки. Она подвинулась так близко, как могла, и заглянула мне в лицо. — Мне очень жаль, Тайлер… Я машинально повернулся к ней. Она на пробу дотронулась до моей щеки, будто с особенным старанием ловила какие-то частички меня самого, и только тогда я понял, что беззвучно рыдаю вот уже пять минут. Мы долго сидели вот так, и в конце концов я сдался, полностью приняв её ласку и прильнув к её ладони — той самой, что она испачкала прошлой ночью, лишь бы утихомирить меня. В тот момент мне было этого достаточно сполна, потому и поцеловал я её многим позже — импульсивно, неожиданно, не выдержав больше кружений вокруг да около, не выдержав поселившихся в голове хищных взглядов, которыми её одаривали некоторые завсегдатаи кофейни. Я специально делал их заказы чуть хуже и мелочно плевался в них. Лорел издалека буравила меня ярчайшими глазами и всё читала в моих. Я — её монстр, её хайд, которого она спасла, и это делает её моей хозяйкой. Моей повелительницей. Что здесь непонятного? Тут нет места никому другому! Ни случайным мужикам, ни Уэнсдэй Аддамс, ни властям Иерихона, ни тем более моему отцу! Он меня заебал, так что я обвинил его в том, что он не любил мою мать. Он ведь ни слова о ней не говорил мне, ни слова! В то время как я ни за что не смог бы заткнуться о Лорел — было бы кому слушать. Он с толикой грусти — одновременно и высокомерия тоже — ответил, что любил её больше, чем я бы смог понять. Но я всё понимаю, пап! Теперь я понимаю, к тому же лучше тебя, и всё благодаря ей. Она была жестока ко мне, когда обучала контролю, но так было нужно! Она любит меня. Никто никогда меня так не любил. Если бы у нас всё получилось, если бы наш план завершился успешно, мы смогли бы быть настоящей семьёй. Вместе. Вдали от всех изгоев и всех монстров! Остался бы только я. Она бы разрешила мне остаться — а по-другому никак! Но её здесь нет. Здесь только я — в этом фургоне, оборудованном специально для исчадий вроде меня, вынужденный отбывать бесконечный срок в кандалах уже совершенно другого рода. Такое заточение я не приму никогда. Эти муки совершенно не такие, как у Лорел. Даже её пытки были сладки. С её рук любой яд — это моё лекарство. Я задолжал ей танец — я столько всего ей задолжал! Когда я пошёл с тупой Уэнсдэй на этот тупой бал, всем своим существом я ощущал Лорел поблизости: она распивала коктейльчики, следила за студентами и временами переговаривалась с директрисой всея изгоев, чтобы поддержать спектакль, который начала ради нас обоих. Титанические силы я потратил на самоконтроль… чего же мне стоило не подбежать к ней и не унести её в вихре танца далеко-далеко отсюда, в другое место, где есть счастье и понимание. Но она запретила мне подходить. Смотри, но не трогай. Околачивайся рядом, но в некотором радиусе. Я умел исполнять приказы, хорошо умел — умею и сейчас. Я согласился с ней. Я никогда не должен был отпускать. Я не верил, что это может закончиться, однако подошёл момент… нашу связь обрубили. Но не с концами, нет! Этому не будет конца, ведь каждый раз, когда пытаюсь уснуть, я вижу её лицо и вспоминаю её руки, её невесомые прикосновения. Путь к полному контролю над внутренним зверем был тернист и полон боли, засевшей глубоко в мои кости, но Лорел вознаградила мой успех более чем соразмерно. Она знала, что я такое, и всё ещё разрешила мне лечь рядом с ней. Она могла провалиться в сон и спать беспробудно, когда лежала со мной в одной кровати, потому что инстинктивно знала, что я никогда её не трону. Я никогда не причиню ей боли. Всем остальным? По щелчку её пальцев. По её зову. Но не ей. Во имя тренировок она приковывала меня к стенам пустующей пещеры. Мои запястья адски саднили, меня пробирал холод, но я улыбался ей окровавленными губами, и она отвечала тем же. Хозяйке лучше знать, как надо. Она всегда знала. Мне становилось плохо, у меня кружилась голова. Я блевал на пол — она не отворачивалась, а лишь подходила ближе, чтобы утереть лицо. Я не отвращал её в худшей своей ипостаси! Осознав это, я почувствовал свободу и захотел прокричать с самой высокой точки мира о том, как мне повезло. Никто бы этого не понял, а я бы кричал и кричал днями напролёт… Я никогда не должен был отпускать. (Я скучаю по тебе. Я сделаю всё, что захочешь. Я люблю.) Я наконец-то могу дышать полной грудью, и мне вспоминается запах того первого кофе, который сварил ей не я. Мы снова будем вместе. Я сварю ей тысячи чашек. Мы воссоединимся — таков был наш план! И мы останемся ему верны, мы докажем всему миру, что он неправ! Из этого фургона живым выйдет лишь один человек. Я спасу тебя. И я больше не отпущу.