Сущность латте-арта

Лорел не представляла, что её фиаско будет именно таким. Точнее сказать, она вообще не представляла контекста, родственного данному, не смела выделять на такое бессмысленное дело ни секунды, потому что считала, что победит. И ошибалась. Уэнсдэй возвышается над ней, глумясь и злорадствуя, упиваясь её унижением, словно вкуснейшим нектаром, однако Лорел нет дела ни до этого самого унижения, ни до возможной смертной казни здесь и сейчас без суда и следствия. В рыжей голове пробкой города-миллионника встал белый шум, а среди бело-серых зёрен, роящихся в воздухе вокруг неё и заполняющих лёгкие, набатом лишь один вопрос. Где Тайлер? Где Тайлер — и почему он не здесь, не со мной? Когда-то месть была первостепенна. В конце концов, Джозеф Кракстоун — её предок. Она должна была избавиться от каждого изгоя в этом мире. Избавиться, но не привязаться… А всё потому, что этот мальчишка другой. Не такой, как они — «не-такие» всего мира. Он же почти нормальный: она сама создала его, сама вырастила и воспитала. Он знает и принимает те вещи, которым её саму когда-то учил её отец. Все в Неверморе должны сгореть в огне и таким образом очиститься от своих грехов, в частности — заплатить за произошедшее с её семьёй. Лорел осталась одна из рода Гейтсов и в свете личной трагедии любила тараторить клятву: «Будь я проклята, если не верну своей фамилии былую честь и украденное достоинство!» А теперь она проклята взаправду — проклята настолько, что не пытается дать сдачи, когда Уэнсдэй связывает ей руки неприятной наощупь материей, хотя могла бы, быть может, вырваться даже несмотря на подвешенных в воздухе пчёл — тот самый адски белый шум. Но освободится она — и что дальше? Безвыходность расширяется, словно мозговая опухоль, и внутричерепное давление повышается. Девчонка затягивает запястья потуже и маячит перед ней своей отвратительно-каменной рожей. И бледными губами тоже, которые наверняка целовали его, а он позволил, потому что был отдан чёткий приказ играть на конкретную публику из одного человека. Приказ — слово, ставшее стилем её жизни, следом навязанным и ему. Коротенькое слово, на графике обозначившее границы её существования. Она отлично его натренировала — понимание о проделанной работе приходит лишь сейчас. Если бы был здесь, то разорвал бы соплячку на куски, и даже приказывать было бы необязательно. Сам бы сделал это, просто инстинктивно отторгая мысль о том, что кто-то причиняет Лорел боль, отбросил бы в сторону разодранный до ужаса труп Уэнсдэй, как бесполезный мусор, превратился обратно в человека и — как это глупо — обнял бы. Весь окровавленный, взбалмошный, дико дышащий, он бы всю силу воли отдал попыткам сфокусировать окутанный дурманом взгляд на её лице и удостовериться, что она в порядке. Рассмешил бы невпопад невозмутимостью по отношению к собственной наготе, она бы еле как сняла с себя какой-нибудь элемент одежды, упросила бы укрыться. «Теперь я в порядке», — сказала бы она тогда, — «потому что ты так хорошо для этого постарался. Я тобой горжусь». Но такому уже не бывать. Монстра её собственного производства упаковали в цепи и накачали невесть чем, как убийственную безделушку, с которой она тоже в своё время его спутала. А потом всё прозаично вышло из-под контроля, и это при её маниакальной приверженности расписаниям и планам. Он проник в неё. Он сращивался с её костями и внутренними органами постепенно, а очухалась она лишь когда дышать почему-то стало немного больно, когда смотреть на него стало совестно, а кричать и бить, приучая манерам, и вовсе нестерпимо. Всё человеческое в ней издохло, когда умер последний член ненаглядной нуклеарной семьи, и не думала она в тот момент, что эта её часть оживёт через десятилетия из-за встречи с чудовищем, человечности лишённым. Но она делала, что полагалась наследнице великой крови, в ущерб себе и особенно Тайлеру. Она ненавидела его — пыталась ненавидеть, ведь он всего-то навсего поздно осознавший себя изгой. В этом была вся разница, только в этом и в уникальности навыков, которыми обладал. Эта ложь не продержалась долго. Она твердила себе, клялась именем Кракстоуна, что для успешного воплощения задумок нужно, чтобы они вдвоём соединились, как сиамские близнецы или «два плюс два». Жизнь без неё подобало заклеймить невозможной даже в теории, на практике же — сущим Адом на Земле. Лорел не противилась процессу и не протестовала первичному дискомфорту, пока Тайлер в блаженном неведении её оплетал. Но одного, признаться, не учла: она оплетала его тоже. Она привыкла к мысли о том, что с завершением мести обрубит его корни и оттолкнёт от себя, но обрубить свои, повязанные с ним? Сама концепция звучала несуразно. Она проводила с ним время — своё личное время, которое была вольна тратить на что угодно, занималась с ним вещами, не входившими в План с большой буквы, ссылаясь на его изначальную сырость и многочисленные недоработки: мало, видите ли, быть хозяйкой хайду — необходимо стать другом его человеческому воплощению. Почти «прокатило». Почти удалось податься в самообман. Правда, стоит отметить, вела себя обходительно: прописные истины не сваливались на неё ушатами воды, сиюминутно вызывая панику, а вместо этого собирались впереди неё горой, пока не преградили ей путь к счастливому концу несчастливой истории. Словно виньетки, перед ней красовались абсолютно все интимные моменты, подаренные Тайлеру вне дрессировок — совершенно просто так. Он ничего не должен был делать, чтобы их заслужить. Ей хотелось что-то дать — она, что удивительно, давала. С барского плеча вручала мальчишке точно то, чем его всю жизнь обделяли, и хваталась за щемящее от умиления сердце, внимательно следя за реакцией и сменой эмоций на лице, таких естественных и неотъемлемых, как смена времён года. Его радость прекраснее прорвавшихся сквозь беды и снег подснежников, цветущей розовым вишни и гармонично плавающих кои. Но истинно её пленит одно — его кровь. Его разбитость, его беспомощность, та секунда, когда единственной нитью между жизнью и смертью выступает её поцелуй, её прикосновение и её доброе слово. Он терпел. Ради неё он до скрежета стискивал острые клыки и принимал каждый удар, каждое наказание, выданное ни за что и в то же время за всё на свете. «Ты же хочешь быть моим хорошим мальчиком, хочешь ведь?» — науськивала его Лорел изо дня в день, и реакция его оставалась одной и той же: глаза загорались, как беспощадные костры инквизиции. Он хотел. Он столько всего хотел, а она только успевала готовиться к нелепейшему порыву кивнуть в ответ на признание об очередной подростковой мечте и сказать, что всё будет так, как он говорит. Он такой, в самом деле, болтливый, если старательно и последовательно расслаблять отродясь прочно закрученные гайки в течение дня, особенно когда дело касается фантазий — очень много красочных фантазий крутятся в сознании на первый взгляд серого и молчаливого паренька, который часами напролёт сторожит — сторожил раньше — избалованную и вредную кофе-машинку. У него было время подумать обо всём на свете, и он думал, а потом делился открытиями с Лорел, этим склоняя и её к смехотворной искренности. — Хищные растения, — начала она как-то невпопад лёжа в постели рядом с ним, задумчиво сидящим с кривой спиной. Тот редкий случай, когда она смогла-таки улизнуть к нему, укрываемая бархатным одеялом ночи, пока папаша, весь замыленный от неустанного расследования, теснился в своём захудалом кабинетике и ни о чём в ус не дул. — Я ведь преподаю о них этим уродам, ты знал? Он безмолвно пожал плечами. От него этот жест читался как очевидное «да» вместо привычного «понятия не имею». Тайлер обернулся на неё, поставил руку в трёх сантиметрах от её подушки, чтобы себя поддержать, и принялся слушать. В ту ночь она провела ему целую лекцию на одну из тех тем, что вызывали пылающую ненависть в сердце и нежелание вставать по утрам. Прошло двадцать минут. Прошло ещё тридцать пять — она будто отключилась, вышла из собственного тела, когда пересказывала материал, и даже не почувствовала взволнованной улыбки на собственном лице, пока Тайлер с придыханием не отметил, как она красива была в тот момент. Она покраснела тогда, она без сомнения покраснела, потому что иначе не объяснишь, отчего её щёки вспыхнули, словно залитые керосином. Если учитывать все вещи, которые она сделала с ним, а он — но в гораздо меньшей степени — с ней, это слишком стыдно. Она была готова сквозь землю провалиться. А он расхохотался. Она кинула в него подушкой и попала в яблочко — он упал с кровати и громко матернулся, всё ещё захлёбываясь смехом. «Я ёбнулась», — истерично подумала она в одночасье, загибаясь от хохота, пока Тайлер худо-бедно карабкался обратно. Потерялась по жизни — и не тогда совсем, когда похоронила обоих родителей, да нет же! «Тогда» — жалкая пародия на встречу с Тайлером Галпином. На то, что произошло в ту ночь, на этот звонкий смех. И на то, что стало ночью после. Они прошмыгнули, как полнейшие придурки, мимо охраны и жалкой истерички-директрисы и тихонько обустроились, не планируя ни хаоса, ни дебоша, в аудитории-оранжерее, которая не по плану ощущалась чем-то родным. Тайлер сел не за, а на её преподавательский стол, по-пижонски засунув руки в карманы джинсов, и присвистнул. Началась новая лекция для одного-единственного ученика. Лучшего. Самого преданного. Готового выстоять не только повышенные тона, но и повышенные уровни опасности для жизни по той простой причине, что у опасности её лицо. Он был прелестнейший девятнадцатилетний дурачок, каким Лорел доводилось видеть его редко, и раскрепощённо хихикал над причудливыми силуэтами её любимых растений. Она отвернулась оторвать засохший листочек с одного из них, не опасаясь торчащих из бутона клыков, знающих её руки, как мать родную, а когда обернулась, то уронила листок на пол. Тайлер очень серьёзно на неё смотрел, будто вбирал её в себя, причём так судорожно и отчаянно, что глаза невольно заслезились. Ждать долго не пришлось — поцеловал, но не так, как сделал это впервые: то было импульсивно и собственнически, потому что натура хайда внутри не смогла вынести случайных обожателей хозяйки; он кричал всеми до единого жестами, что никому её больше не заполучить, что она — его, а Лорел, слабохарактерная такая Лорел поддалась ему без лишних возмущений. Попалась в ловушку, которую сама же когда-то и оставила. Этот поцелуй был другим — ловушкой уже для обоих в равной мере. Его губы коснулись её губ осторожно, чтобы не навредить, и она натурально растаяла в его объятиях. Она провела дрессировку в срочном порядке так скоро после свидания в оранжерее, как могла. Она трясла перед ним олениной и била чем попало каждый раз, когда он против собственной воли перевоплощался в личину, которая должна была главенствовать в её разуме. Вот это лицо, эта морда так и была бы её настоящей целью, будь она хоть чуть умнее сбивчиво стучащего во все её рёбра сердца. Лорел исполосовала Тайлеру спину до страшных синяков и кровоподтёков, не заботясь нисколько о том, как он их скроет от отца. Он орал истошно, изнашивая лёгкие до предела, плевался кровью и рвотой, поглядывал на неё не то что испуганно — озадаченно. Запястья изорвало в клочья, кожа блестела восьмым потом и будто плотнее облегала мышцы. Он выдохся, она видела это, но ни слова не пискнул поперёк. В ту секунду она возненавидела его, но, по сути, за что? За послушание. За идеальность. За то, что выучил все банальные команды про «сидеть, лежать, лаять, фас, прикинься мёртвым», самовольно добавив ещё одну. Любить. Он в ноги ей кланялся после этой катастрофы, слёзно вымаливая прощение и пытаясь докопаться, что сделал не так. Он всегда делал всё так! Это Лорел погрязла в пиздеце, потащив его за собой. Но ведь такова и была главная задумка — что ему не уйти от неё в сохранности. Он — изгой. Безукоризненно подстроившийся под её картину мира, но всё-таки изгой, у которого отобрали возможность убежать от врага, представившегося лучшим другом. Врага, который и сам начал верить, что друг. Всё окончательно разрушилось, когда Лорел всерьёз спросила себя, стоит ли позволить Тайлеру сгореть вместе с остальными. Такие сомнения недопустимы. Непозволительны! Тот, с кого она берёт пример, в наказание за это сжёг бы и её, потому что посудил бы, что ничем она от них теперь не отличается. Но это неправда, это клевета, а она не такова. Всё наоборот! Не она переметнулась к «ним», а он, Тайлер, к ней. Тайлер последовал за ней, следует до сих пор и продолжит это, пока от них обоих не останется один только пепел. Но какая разница, «кто к кому», если исход тот же? Когда она проиграла на самом деле: в ту ночь в оранжерее, при неудачном штурме Академии или чуть раньше этого, когда на свою голову отпустила Тайлера от себя, чтобы проверил труп Уэнсдэй, оказавшийся не трупом? Ей не следовало отпускать. Ей не следовало отвечать на его ласки плетью. Ей «не следовало» много хуеты на этом свете, но самое главное — не следовало принимать на веру свои внутренние установки. Они пережили невообразимое, включая вымирание всех близких, но Тайлер втоптал их в грязь, не особо для этого стараясь. Отныне Лорел — жалкое зрелище. Её заперли физически в той клетушке, в которую она психологически запирала Тайлера без доступа к еде и воде, опьянённая вседозволенностью. Она продолжит запирать его и дальше, если отсюда сбежит, потому что другого ей уже не дано. Желать, чтобы все изгои сгинули, при этом влюбившись в одного из них? Кнутом взрастить того, кто и подумать струсит о том, чтобы дать отпор, потому что боготворит? Ёбаная греческая трагедия! Я ненавижу тебя. Ты всё сделал так. Я люблю. Я смотреть на тебя не могу. Подожди, я не насмотрелась! Она не насмотрелась. Она плачет и тут же смеётся. Часовые у её тюремной камеры поглядывают на неё и крутят у виска. — Та ещё с бзиком, — говорит один из них. Лорел нечего противопоставить. — Точно, — отвечает второй ему в тон, считая, что они пиздец какие шпионы, и задумчиво замолкает. Они уходят. Они возвращаются снова и встают с правого и левого края камеры соответственно. Рация одного из них беспокойно трезвонит — он отвечает, немедленно глохнет от строгого мужского голоса, что-то истерично чеканящего, и в панике переглядывается с товарищем, будто кто-то держит их обоих на мушке. — Не спускайте, блять, с неё глаз! — мощно кричит голос, превращаясь в эхо и долго от этого не стихая. Лорел с трудом привстаёт и приближается к прутьям клетки, хмурясь. — Я повторяю, держать свой пост! Если уйдёте, вы трупы! Дождавшись, пока начальство отключится, охранник обессиленно роняет рацию на пол. У него кукольное лицо. Пустое. За доли секунды осунувшееся. — Мы в любом случае трупы, — озвучивает он приговор и безутешно кивает на Лорел. — Он придёт за ней… Лорел охает. Иной первопричины слёзы бушующей рекой рассекают её щёки. Он придёт за ней! Не всё ещё потеряно — и никогда уже не будет, потому что в конце концов она оказалась права! Они победили.