Только мы

      Антон не мог поверить своим глазам. Перед ним лежал настоящий ежедневник. Блокнот подарили на одном из концертов, и там красовалась рожа Арсения, залепленная детской наклейкой Лёвы. Просто Антон понял, что год назад взял и заполнил его, а теперь в нем не хватает страниц. Он реально пользовался ежедневником, записывал номера знакомых, дела на день, список школ, продуктов, вещей. Александра была права — он дед. Это конец.       Захлопнув записную книжку, он отложил ее в сторону и огляделся. Благодаря многочисленным фотографиям и рисункам в офисе стало уютно, но все равно очень офисно. К тому же Антон нигде не мог найти новый ежедневник, пусть даже с рожей Серёжи или Димы. С Димой отыскать вообще атас. Налепит сердечек и напишет «краш». Или как там теперь? У молодежи.       — Шаст, хотя бы притворись, что участвуешь в брифинге, — пощелкал пальцами Ваня, их новый директор.       Арсений, рисовавший круги на клочке бумаги, поднял глаза на Антона и иронически выгнул бровь, мол, послушай мудрого человека. Антон еле подавил смешок. Они уже час мусолили очевидное и никак не могли прийти к единому выводу. Вероятно, проблема была в том, что сегодня должен был быть выходной, и мозги работали неохотно. Но Антон молчал в тряпочку — после дерзких новогодних каникул они с Димой разве что от самих себя лещей не получили, так что привилегий жаловаться у них не стало.       — И где там Поз шляется? Напиши ему.       Свежая мысль, капитан. Антон так-то все утро ему написывал. Тревожность нашептывала худшие сценарии, потому что Дима в последнее время вел себя странно – рассеянно улыбался, давал целовать себя по утрам, поддавался в «Фифе». Даже почти согласился переехать к Антону в спальню, а не кантоваться в гостевой комнате. Антон не хочет быть параноиком, но слащавые эпизоды в сериале всегда предвестник новой драмы.       Антон недовольно поерзал на кресле, и колесики жалобно скрипнули. Вместе со скрипом офисная дверь улетела в стену.       — Папа-а! — закричал Лёва, перебирая ногами в смешных шортах с миньонами.       — Какого...? Ты откуда тут?       Лёва прыгнул, и Антон рефлекторно поймал сына на вытянутых руках, чтобы сразу поглядеть в глаза.       — Только не говори, что с компасом из садика дотопал, — прищурился Антон.       — Нет, он с Димкой, — раздался голос сбоку. Оба Шастуна перевели взгляд на Арсения. — На нем кепка «Спартака», дело очевидное.       Одновременно со словами Арсения в офис вошел Дима, молча прошёл к круглому столу переговоров, взял кресло Антона за спинку и покатил к выходу.       — Мы уезжаем, вот справка, — отрапортовал Лёва, в движении кидая бумажку с каракулями на стол. — Сам писал!       — Какая справка? Какое уезжаете? — воскликнул Иван, краснея с угрожающей скоростью.       — Справка о важности выходных, — пояснил Лёва и помахал Арсению ручкой. — Пока!       Арсений помахал в ответ, Сеньор Помидор отвлекся на него, а больше Антон не увидел. Дима закрыл двери и покатил их с Лёвой по коридору на улицу.              — Мужики? — где-то внутри Антона нарастало предвкушение.       — Забираем тебя с контрольной по математике. Едем есть шашлыки. И… — Дима глянул на Лёву. — всё остальное.       Антон скрыл улыбку и обратился к сыну. Лёва задумчиво смотрел на них обоих, как будто решая в голове математическую задачку. После переезда Димы он часто смотрел на них с подозрением – оба взрослых явно где-то радовались без него, поэтому ходили немного глупыми. Антон со временем объяснит. Когда сам поймет.       Антон невольно вспомнил, как после приезда из «Кедрового дерева» они нашли в карманах Димы запакованный красный конвертик. Внутри оказался незаданный вопрос Димы для близких, который давала Нимфа в первый день приезда. Конвертик спрашивал: «Как бы вы назвали общего ребенка?». У Антона был ответ.

***

      Та-ра-рах. Антон открыл глаза и чуть не ослеп от молнии в окне, не прикрытом шторами. После трех месяцев полного отупления Антон почувствовал испуг. Только вот Антон грозы отродясь не боялся. Был напуган кто-то другой.       Антон поднялся с кровати, случайно опрокинув пачку антидепрессантов, влез в тапки с гусями, подаренные Димой бог знает когда, и направился вон. Ноги сами привели его в детскую — в первый раз после окончания ремонта.       В лунном свете стоял Дима со Свертком на руках и баюкал его. Ребёнок не орал, но хныкал, почти задыхаясь в собственных вздохах. На стенах подглядывал нарисованный жираф — и до того он страшным казался в ночи, что Антон тут же сделал мысленную пометку его закрасить.       — Ну что такое? Что с тобой? — усталым голосом вопрошал Дима.       Свёрток от его непонимания еще больше плакал, а Дима от его плача еще больше уставал. Их общее отчаяние можно было пощупать пальцами.       — Он боится, – мягко сказал Антон.       Дима с перепугу крутанулся вокруг себя, рефлекторно прижав ребенка к груди. Антон подошел ближе и протянул руки.       — Дай сюда.       Дима поглядел с сомнением. Антона как будто ледяной водой облили.       — Я верну, если тебе покажется, что я ненадежен, — виновато пробормотал он.       Дима медленно подошел к нему. Антон аккуратно принял Сверток и впервые заглянул сыну в глаза. Ей богу, он вздрогнул: на него смотрели собственные зелёные радужки. Ребенок испугался и замер в надежде, что сольётся с простынкой.       — Я в детстве боялся грозы, — сказал Антон ни то Диме, ни то сыну. Затихли оба. — Но гроза лишь защищает от того, чтобы ты вышел из дома без зонтика, ладно? Так мама говорила.       Антон поцеловал ребенка в лоб. Тот зашевелил ручками и охнул, как показалось Антону, от недетского удивления, высвободил руку и потрогал Антона за нос, чтобы проверить, настоящий ли папаня или опять снится дурость. Антон слабо улыбнулся.       Какой он опездол, что позволил себе потонуть в соплях, вместо того чтобы стать сильнее ради двух своих близких. Малой оказался сильнее непутевого отца и принял его с улыбкой. Каково?       Всё казалось, что ребёнок — тиран, отбирающий время и свободу. Но разве это не сын заперт в одной комнате с мужиком, не знающим, можно ли младенцам коровье молоко? Антон бы тоже орал и плакал, если бы его жизнь зависела от оболтуса, а оболтус им даже не интересовался.       Антону захотелось освободиться от страданий о себе и посвятить пару годиков смешному существу с оттопыренными ушками. Ведь это его величайшая награда, его лучшая шутка, пик его творчества – его сын. Он может вложить в него лучшее, что знает и чувствует. Потому что это беспредельный прикол и в каком-то смысле бессмертие — быть родителем живой души.       Антон в своей неожиданной эйфории присел на диван, Дима тихонько приземлился рядом. Даже при свете луны было видно, что он осунулся и побледнел.              — Пойдёшь ко мне спать? — прошептал Антон. – Я посторожу.       — Не нужно, — напряженным голосом сказал Дима.       Я не доверяю тебе. Я не доверяю тебе. Я не доверяю тебе твоего собственного ребенка.       Антону пришла в голову великолепная мысль, что у Димы тоже нет отцовского опыта и не планировалось в ближайшее время, но он всё равно покупал правильные баночки и памперсы для чужого ребенка. Антон взглянул на друга с подозрением, не светится ли он божественным и милосердным светом в ночи. Но нет — Дима тоже слыл обычным человеком с депрессией, с таким же набором энергии и сил. Только направлял он их в нужное русло, а Антон не направлял вовсе, отчего и пух каждую ночь.              — Я почувствовал, что сын испугался, почти как себя почувствовал, представляешь? А вдруг он чувствует, что я деградирую, и деградирует тоже? — Антон посмотрел на сына, и тот горестно вздохнул от отцовской догадки. — Мне пора заканчивать свой депрессивный отпуск, а тебе — двойную благотворительность. Вы оба достойны большего.       Дима взглянул на него без осуждения, в отличие от жирафа на стене. Антон заклеет его плакатом с алфавитом завтра же.       — Пацан уже три месяца без имени живёт, — мягко напомнил Дима.       Антон поглядел на сына, и тот посмотрел на него с тем же любопытством, с каким иногда смотрел Дима.       — Его имя Лев, – сказал Антон.       Дима приподнял брови в скепсисе, услышав еврейское имя. Антон пожал плечами и посмотрел на сына.       — Тебе нравится?       — Угх-х, — сообщил сын.       — Вот и порешали. Не знаю, достаточно ли смогу ему дать, но отдам всё что имею, — Антон перевёл взгляд на Диму. — И тебе, Дима. Проси всё, что хочешь. Все, что не попросишь, я постараюсь выяснить и дать. И себе дам столько, сколько надо, чтобы помочь вам. «В конце концов, — решил Антон, — в этом мире у нас есть только мы».