Гермозатвор

— Помнишь, как ты жила тогда, до всего этого? — спросил я, облокотившись на спинку стула и глядя на Лианну, сидящую чуть в стороне от света настольной лампы. Её лицо было частично скрыто тенью, но именно в этой полутени оно казалось особенно настоящим. Комната наполнялась лёгким гудением вентиляции и тишиной, которая с каждым часом становилась всё тревожнее. Благодаря вентиляции, которая сдула немного пыли, подняв её в воздух, можно было наблюдать за тем, как она медленно кружила, погружаясь в собственный танец. В свете лампы это почему-то казалось ещё более завораживающим. В голове начали появляться какие-то старые кадры из детства, но ничего конкретного, что могло бы вызвать у меня чёткие образы. Бросив попытку достать эти воспоминания, я вернулся к реальности. Мне снова пришлось медленно очертить глазами комнату по прямым линиям и наконец вернуть фокус внимания к Лианне. Она медленно повернула голову, реагируя на мой вопрос, будто возвращалась откуда-то издалека. В её взгляде на миг мелькнула тоска, тонкая, едва заметная, если внимательно наблюдать — не та, что бывает при потере кого-то или чего-то, а та, что бывает, при осознании невозможности вернуть прошлое. Я бы соврал, если сказал, что у меня такого не было. Когда ты живёшь под землёй за толстым стальным занавесом, подобные мысли будут посещать тебя чаще, чем ты делаешь 10 шагов. Я ощутил, что и у меня внутри что-то защемило, как если бы тоскливые нотки на мгновение нашли отклик в чужом воспоминании. — Смутно… но да, помню, — сказала она чуть хрипловато, словно голос только что проснулся. — Шестой этаж. Лестничная клетка всегда пахла сырым металлом и пылью... Ещё та лампочка, которая вечно моргала, помнишь? В возникшем образе несколько раз что-то ярко моргнуло на потолке, а потом погасло. — Моргала? Да она не моргала, а издевалась. Только поднимешься с сумками после похода в магазин, и вот тебе: стробоскоп прямо в глаз, — я усмехнулся, вспоминая, как в детстве пытался пробежать мимо неё, чтобы не «поймать проклятие мигания». Лианна тихо рассмеялась. Её смех был немного усталым, но от этого не менее искренним. На мгновение он даже смог рассеять напряжение, которое витало в воздухе последние дни, и комната стала немного светлее — не физически, а внутренне. — А ещё у нас в подъезде всегда висела на двери бумажка: «Не хлопать!» — а мы хлопали. Так сильно, чтобы эхо шло вверх до самого последнего этажа. Я даже соревновалась с братом, чьё эхо громче. Я на мгновение замолчал, наблюдая за её лицом. Оно становилось теплее, как будто эти воспоминания возвращали ей частичку чего-то утраченного. Словно на миг мы оба смогли шагнуть за пределы бетонных стен и вновь вдохнуть запах листвы, дождя, свободы. Однако эти слова послужили триггером к более грустным моментам и в какой-то степени даже к отчаянию, что не осталась незамеченным. — Ой, прости, я не хотела, — произнесла Лианна, вовремя вспомнив, что послужило причиной изменения моего выражения лица. Она попыталась слегка дотронуться до моей руки. — Ничего страшного, — сказал я. — Всё хорошо. После этих слов в комнате воцарилась тишина, продолжавшаяся около пяти минут, но в той неловкой ситуации она казалась вечностью. Мои глаза в этот раз были просто направлены в стену, не пытаясь что-то рассмотреть. — Ты была… почти невидимой. Я знал, что ты живёшь напротив, знал, как тебя зовут, но всё как будто шло мимо. Мы редко пересекались, будто между нами было огромное толстое стекло, как в Северном океанариуме. Видно — но не достать. — Наверное, так и было, — задумчиво произнесла Лианна. — Каждый жил своей жизнью и каждого были свои заботы, проблемы: ты — со своим рюкзаком и волосами, которые торчали в разные стороны. Я — со своими уроками фортепиано и вечным «не мешай маме, она занята». Я вдруг вспомнил: праздник. — А помнишь День города? Нам тогда устроили уличное шествие — с оркестром, флажками и конфетами в кулёчках. Был сентябрь, тепло. Я потерялся в толпе. А ты… Ты вроде тогда стояла с шариком. Лианна прищурилась, как будто пыталась сделать какое-то одно конкретное умозаключение. Она спустилась в полуприсяд и посмотрела на меня удивлённо, глаза широко распахнулись, словно я разбил невидимую плёнку между нашим прошлым и настоящим. — Это ты тот мальчик, что с разбитым локтем подбежал к полицейскому? — Приземление у меня было не из приятных, — коротко ответил я. — Хотел махнуть флагом, как все. Ты ещё тогда протянула мне белую салфетку с цветами, я запомнил. — Я не знала, что это был ты… — она слегка нахмурилась, как будто пересматривала кадры старого фильма, и на губах появилась та самая полуулыбка, которую я раньше не замечал. — А ведь и правда, похож. И что мы только потеряли, из-за чьей-то ошибки... Да, здесь каждый лишился чего-то важного для себя, квартиры, дома, семьи, стремлений, свободы, в конце концов. Но как мне казалось, а может, так и было, я потерял почти всё, что можно было потерять. Обычно, я стараюсь отводить эти мысли, но в такой обстановке ненароком, пускаешь подобные мысли. Дядя часто повторял мне, что если я буду постоянно думать о прошлом, то забуду о том, что мне удалось сохранить в настоящем. Вот только он никогда не говорил, что осталось у нас. Мы оба погрузились в воспоминания о городе, которого больше не было. Где всё было простым, даже боль. — А теперь, — сказал я с грустной усмешкой, — мы говорим о совещаниях, технических сбоях, вентиляции и протоколах эвакуации. Как будто нам всем лет по сорок. Она тихо выдохнула, склонившись вперёд, положив подбородок на переплетённые пальцы. Её глаза чуть блестели от лампового света, и мне показалось, будто в них отражаются не стены комнаты, а тот старый город, оставленный навсегда. — Мама вчера говорила, что на кухне отключилась подача воды на полчаса. Пришлось выносить бидоны, разливать из аварийной системы. Она говорит, что это уже второй раз за неделю. И кто-то слышал, как ночью пытались открыть технический люк на нижнем уровне. Я сел на своё спальное место и опустил взгляд. Слова как будто сдавили что-то в груди. Осознание того, в какой мы ситуации приходило и будет приходить всё чаще, с каждым днём. Будто до этого у нас не хватало проблем. Сначала мы потеряли обычную жизнь, а теперь всё ближе к тому, чтобы потерять и ту, что осталась. — Я боюсь того, что всем людям в бункере страшно подтвердить свои догадки, но как только они получат единогласное подтверждение, всё станет намного хуже, — признался я. — Мы как перед бурей — всё замирает, даже воздух кажется не тем, вот только буря не за кораблём, а в корабле... Лианна посмотрела на меня немного дольше, чем обычно. Её лицо выражало что-то между пониманием, сочувствием и странной близостью. Возможно, она чувствовала то же, что и я. На секунду повисло ощущение, что всё вокруг застыло. Словно время решило не идти вперёд, а внимательно вглядеться в нас, в наши мысли, в те непроизнесённые страхи, что мы тщательно прятали от себя, друг от друга и от окружающих. ⠀ Я не мог смотреть на неё долго. Не потому, что было неприятно — наоборот. В её взгляде было слишком много живого, чего мы видели всё реже и реже. Слишком много понимания. А в этом бункере, среди серых стен, где жизнь давно перестала быть похожей на настоящую, возможно, лучше было не вспоминать о том, чего мы уже не увидим — о чём-то живом. ⠀ Пока я молчал, глаза скользнули по деталям комнаты. Всё было на своих местах: металлический стеллаж с одеждой, небольшая стопка книг, старая кружка с трещиной в эмали, засохший след от воды на полу у тумбочки. Казалось, эти детали держали нас в иллюзии стабильности, будто если ничего не меняется снаружи — ничего не изменится и внутри. Но мы оба знали — это ложь. ⠀ Моё дыхание стало ровным, но тяжёлым. Пальцы машинально теребили край одеяла. В голове вдруг пронеслась мысль — как давно я не чувствовал свежего воздуха? Не просто обработанного системой вентиляции, а настоящего, пахнущего дождём, пылью и весной. Это воспоминание пронзило меня, как пиллум легионера. — Ещё отдалённо помнится запах воздуха во время грозы, — сказал я, вдруг остро вспомнив то ощущение. — У бабушки в селе тогда гроза была очень сильная, буквально грохотало и сверкало так, что казалось, земля дрожит. Я тогда очень сильно испугался, а казалось бы — чего? Звуков грома и света на небе. Но я помню, как сердце стучало до горла. А теперь… И грома не слышно. Только гул стали. В этот момент дверь скрипнула — медленно, как будто неохотно, будто и сама не хотела впускать нового участника в наш хрупкий микромир. Порог переступил Николай Сергеевич. Он выглядел, как всегда, собранным, но сегодня в его лице что-то изменилось: щетина чуть гуще, чем обычно, глаза немного покрасневшие, движения сдержаннее, как будто он держал в себе груз, который никому не хотел доверить. Бросив взгляд на нас, его глаза остановились на мне. — Артём, — произнёс он, останавливаясь в дверях, — всё нормально? Ты выглядишь… как будто не здоровым. Я чуть повернулся к нему, собираясь ответить, но Лианна сделала это за меня. Её голос прозвучал просто, без резкости, но с оттенком заботы: — Ему было плохо. Я звала врача. Дядя перевёл взгляд на меня. В его глазах промелькнула тень беспокойства, но он ничего не сказал. Только кивнул, будто отметил это для себя, и прошёл внутрь, как всегда, тихо и сдержанно. Он поставил блокнот на край стола, порывшись в кармане за чем-то, и наконец заговорил: — Лианна, теперь тебе многое известно. Я надеюсь, ты понимаешь, что это не просто игры. Мы достигли той точки, когда нет пути назад. Нам нужно, чтобы ты и твои родители начали собираться. Пока без спешки, только самое необходимое. Она выпрямилась. В её лице проявились черты, которые раньше я, возможно, не замечал: сила, скрытая за мягкостью, решимость, обёрнутая в тревогу. — Мы правда… уходим? То есть, совсем? — неуверенно сказала Лианна, пытаясь оставить хоть чуть-чуть надежды. — Вопрос уже не в том, уходим ли. Вопрос — когда. Система трещит по швам. Все вокруг уже работает на полуоборотах, да даже панель управления кислородом сбоила трижды за неделю. Я слушал, и в голове вертелся один и тот же образ — длинный, освещённый только фонарями тоннель. Бетон, сырость, звук собственных шагов. И пустота впереди. Лианна молчала и вдруг сказала: — А мы можем не дойти в тот бункер? Дядя кивнул, не глядя на неё: — Можем. Но не идти куда хуже. Плотное и тяжелое молчание повисло в воздухе. Я попытался было что-то сказать, но во рту пересохло. Тогда просто тихо встал. — Лианна, — сказал я, — выйдем на пару слов? Мы вышли в коридор. Здесь было прохладнее и свободнее. — Мы же не можем рассказать всем сразу, да и я не верю, что все пойдут, — прошептала она. — Да, — кивнул я. — Вряд ли все согласятся, когда уже возникают какие-то недовольные вопросы. Остальным, думаю, можно сказать, только когда придёт время. Она медленно шагала вдоль стены, ладонью скользя по шероховатой поверхности. Потом остановилась и посмотрела на меня. — Я не знаю, справимся ли. Но если что — я рядом. И… спасибо. Она подошла ближе, и, не говоря ни слова, положила руку мне на плечо. Тихо. Тепло. Её пальцы дрожали едва ощутимо. Я почувствовал, как напряжение, засевшее внутри, вдруг немного ослабло. Как будто кто-то снял с меня старую, забытую тяжесть. — Спокойной ночи. Поправляйся. Тебе сейчас это очень важно, — сказала она, и её голос был почти грустным шёпотом. Потом Лианна развернулась и ушла, растворяясь в тусклом свете коридора. Я вернулся в комнату. Дядя был там же и всё оставшееся время объяснял, как мы пойдём по тоннелям. Кто ведёт, кто идёт позади. Какая ветка тоннеля надёжнее. Он рассказывал сухо и чётко, а я ловил себя на том, что думаю о Лианне. О Глебе. О тех, кто, быть может, будет против того, чтобы покидать дом. Ночь наступила с отключение большей части света. Я лёг и долго смотрел в потолок, изученный до мельчайших трещинок за годы. Но теперь он словно стал другим. Как будто трещины начали изменяться, или, возможно, это я всё выдумывал. Утро не началось с щелчка света и тихого гула вентиляции. Я проснулся, словно вынырнув из тёмного омута. Не сразу понял, где нахожусь, и не сразу вспомнил, что происходит, лишь спустя несколько секунд отошёл от своего сна. Я встал с постели, чувствуя тяжесть в плечах. Чтобы немного размяться, я сделал несколько упражнений: вдох-выдох, наклон вперёд-назад. Вода в умывальнике оказалась холоднее обычного, и когда я открыл кран, она потекла медленно, словно нехотя. От моего дыхания зеркало слегка запотело. Я внимательно посмотрел на своё отражение, даже не понимая, зачем, без единой мысли. Завтрак с псевдочаем снова придал немного сил. Однако в столовой встретило меня только сухое «доброе утро» от соседей по отсеку, Лианны уже не было на завтраке, либо она не пришла. Всё остальное утро в бункере было как повтор сцены в пьесе, которую никто не хотел бы играть. Когда я вышел в коридор, воздух показался мне немного более плотным, чем обычно. Люди шли быстрее, чем обычно. Некоторые переглядывались, кто-то просто смотрел в пол. Всё изменилось, но никто не решался признать это вслух. Создавалось ощущение, что сам бункер стал слушать нас и наблюдать. Я шёл по знакомым туннелям, вслушиваясь в окружающие звуки: топот ног, далёкий скрип металла, шум воздуха в трубах. В каждом звуке мне чудилось предупреждение: «Скоро! Скоро всё изменится. Будь готов!» Когда я наконец-то добрался до библиотеки, в помещении было пусто, только в дальнем углу я увидел Глеба. Он сидел у полки, держа в руках толстую книгу. Её пожелтевшая бумага была заклеена скотчем. — Что читаешь? — спросил я, подходя ближе, чуть приглушив голос, будто боялся нарушить хрупкую тишину. — Архитектура изоляционных пространств. Я нашёл это на дальней полке и подумал, что оно может пригодиться. Особенно если у нас всё изменится, — произнёс он, не отрывая взгляда от страниц. Его голос был спокоен, но в нём ощущалась настороженность. Я присел рядом с ним. Долгое время мы хранили молчание. Наконец, он заговорил: — Всё по-настоящему, да? Я молча кивнул. — Очень похоже на то. Глеб кивнул, сжал пальцы на обложке книги так, что костяшки побелели. Он хотел что-то ответить, но тут раздался голос: — Эй, а что это вы там шепчетесь? — сказал Колька и был как всегда, не вовремя. Он стоял чуть в стороне, прищурив глаза, будто уже что-то заподозрил. Я выпрямился и сказал с наигранной лёгкостью: — Мы обсуждаем книгу, которую нашёл Глеб. Она посвящена архитектуре, и мы считаем, что она может быть полезна в будущем. Кто знает? Колька усмехнулся и сказал: — Удивительно, что в то время, когда все говорят о бункере, вы обсуждаете архитектуру. Сегодня какое-то странное утро: все молчат, но у всех бегают глаза. — Ещё бы не было странным, когда пипец происходит, — сказал я безэмоциональным голосом. — Короче, ребят, если что, я сидеть тут не намерен. Готов на любое инициативное путешествие, — признался Колька, пожав плечами. — Только мой брат не сильно этому рад, выглядит так, будто его желание один из немногих раз не совпадает с моим.