За мгновенье до нового дня

      Тянь смотрел на покрытую синяками и длинными воспалёнными царапинами спину и не мог унять внутренней дрожи. До этого момента можно было прятаться за необходимостью что-то делать — промывать от буквально въевшегося в открытые раны песка. Боясь вздохнуть, наносить заживляющую мазь, бережно закрывать это всё милосердной белой тканью бинтов и пластырей. Но вот, эта, сопровождающаяся шипением и прорывающимся сквозь стиснутые зубы матом, работа была окончена. И Тянь сидел позади сгорбившегося под тяжестью всего случившегося рыжего. Смотрел на выпирающие позвонки и лопатки. На большую болезненно-фиолетовую полосу, пересекающую бледную кожу. Росчерки царапин. И чувствовал, как снова щиплет глаза. Их ещё совсем недавно жгло от слёз, которые невозможно было сдержать.       Потому что там, прямо напротив него на тёмной, пустой, будто вымершей улице стоял не просто избитый, а сломанный рыжий. И в его воспалённых глазах и на залитом кровью лице читалось: не унижай меня ещё больше. Потому что он не был готов никого видеть. Явно мечтал только, как больной пёс, залезть в какой-нибудь тёмный угол и там самостоятельно зализывать свои раны.       Но, видимо, что-то в Тяне выдало верный сигнал. Не жалость, не презрение (как бы он мог?), но ответную резкую, резонировавшую в обоих боль. И даже наверняка измученное не меньше тела сознание позволило Гуаньшаню что-то понять. Потому что он не оттолкнул отчаянных объятий. Поверил. Доверился настолько, чтобы безропотно пойти за ним. Туда, куда Тянь повёл. Позволил поддерживать, пока он сам, как мог, смывал грязь, кровь и песок. А потом — терпеливо сносил неловкие движения, от которых наверняка тоже было больно. Для него, перенесшего слишком много, каждая новая вспышка наверняка ощущалась хуже удара.       С этим нужно было что-то делать. Может быть, телу стало легче. Но теперь в нём цвела и расползалась другая боль, с которой не могут справиться таблетки. Обезболивающие Тянь заставил его выпить сразу же после ванной. Запредельное, на грани выносимого, напряжение ощущалась в закаменевших мышцах. В том, что взгляд широко раскрытых глаз утыкался в стену напротив. Даже не пытаясь что-то там разглядеть, Гуаньшань смотрел внутрь себя. И вряд ли видел там хоть что-то кроме разрухи. Тянь не умел лечить такое. У него и у самого внутри было примерно то же, только оно возникло не сейчас, давно, и он почти научился с этим сживаться. Но сейчас — не о нём. А о том, кто продолжал крошиться и рассыпаться, хотя внешне и выглядел почти целым, стянутым бинтами и собственными напряженными мышцами в один взрывоопасный клубок.       Любое слово казалось искрой, способной разрушить всё до основания, и между ними длилось молчание, тяжёлое, как надвигающийся грозовой фронт. Выхода не было, и Тянь, глубоко вздохнув, прикрыл глаза и коснулся тут же вздрогнувшей спины. Он прикасался самыми кончиками пальцев, чутко ловя каждый сиплый вдох и выдох. Стоит Гуаньшаню дёрнуться сильнее — он бы тут же убрал руку. Но рыжий оставался на месте, только дышать стал тише, словно боялся. Или просто не знал, что дальше. Чего ещё ему ждать от этого мира, который так стремился сломать его окончательно?       Эта мысль заставила двинуться дальше. Он должен. Обязан показать, что не собирается делать ничего плохого. А собирается… Тянь и сам не знал, что и зачем делает. Просто медленно поднял вторую руку и опустил всей ладонью на лопатку. Туда, где точно было не больно. Он знал — сейчас от его ладоней шло тепло. Ему отчаянно хотелось отдать хоть немного этого тепла и сил. Согреть. Помочь оттаять. Да, это было верное слово. И верное движение. Потому что Шань всё ещё сидел, не поворачиваясь и молча. Принимал? Может быть. Какое-то время Тянь просто поглаживал, представляя, как сквозь его руки передаётся это самое призрачное «тепло». В этом не было никакой мистики — обычная фантазия, но она помогала ему не торопиться. Не спугнуть эту странную атмосферу, возникшую только что. В которой они разговаривали, но не словами — одними реакциями, ощущениями на кончиках пальцев. И этот хрупкий монолог не торопился стать диалогом.       Кожа под ладонями Тяня, до этого прохладная и влажная, и правда согревалась. Плечи рыжего немного расслабились, послышался длинный выдох. Не давая себе долго сомневаться, Тянь нагнулся, чтобы оставить поверх позвонков лёгкий поцелуй. В этом не было неуместного сейчас флирта, только переполняющая его нежность и желание защитить. Ещё. Руки продолжали вырисовывать мягкие круги по спине и плечам, спускаться до предплечий. Никакого давления — только тёплые, скользящие движения по коже. Поцелуи из осторожных стали мокрыми. Иногда язык обводил выступающие контуры. И каждое касание говорило: я здесь. Чувствуй меня. Думай обо мне. Забудь всё, кроме того, что здесь и сейчас.       Почувствовав, что хочется прикусить ставшую скользкой и местами покрасневшую кожу, Тянь одёрнул себя. Нет. Он здесь для другого. Нужно только отвлечь, помочь расслабиться. Дать понять, что сейчас Шань в безопасности. Словно в ответ на его мысли, рыжий поёрзал и начал клониться набок. Конечно, он хочет лечь. Наверняка у него болят все мышцы и клонит в сон от лекарств и схлынувшего адреналина. Пережитое только что ещё оседало покалыванием внутри, но Тянь тоже лёг рядом, так, чтобы не касаться телом — ни к чему сейчас рыжему чувствовать, какие именно желания разбудили в нём эти очень откровенные прикосновения. Такие, каких у них ещё ни разу не было. Но и дать рыжему разорвать контакт было нельзя. Сейчас Тянь ощущал себя якорем, который ни за что не должен был сорваться. Поэтому он осторожно обнял, забираясь под руку так, чтобы Шань и дальше чувствовал его тепло и близость. Только их.       Ещё несколько минут они ворочались, устраиваясь удобнее, пока не замерли, наконец-то найдя удобную обоим позу. Тянь чуть заметно улыбнулся. Теперь он знает, как именно они будут спать. Вместе.