За мгновенье до нового дня

      Мо прижался спиной к стене и оглядел стоявшие перед ним всего несколько коробок, к которым так и просилось прилагательное «жалкие». У него к горлу подкатывало жгучее, кислое, и если бы у него было желание как-то определить, самым главным было бы слово: обида.       Он чувствовал себя игрушкой. Им играли, как марионеткой на ниточках. И он слишком хорошо знал кукловода. Безжалостнее человека, чем Хэ Тянь, в его понимании на текущий момент не существовало. Когда-то он ждал. Всерьёз ждал. Перебирал сначала с нежностью и грустью вещи, которые чуть позже пытался уничтожить, но так и не смог. Тогда появилась «Коробка». Другая, не та, в которые он без особых эмоций мог сложить ненужные вещи. Эта была для него олицетворением самой большой боли в его жизни. Гораздо больнее всего, что делал с ним Шэ Ли. Гораздо больнее, чем сделала с ним жизнь, отняв отца. По крайней мере, тогда у него оставалось кое-что. Он сам.       То, что было в этой коробке, отнимало у него последнее: его самого. Тогда он вкривь и вкось заклеил лицо, на которое смотрел, когда не мог противиться этой болезненной тяге и тоске. Больше смотреть не получалось. И даже показалось, что стало легче. Но вот всё вернулось ещё страшнее и сложнее, чем было. Он вернулся. И теперь даже получалось называть вслух. Хэ. Тянь. Хэ Тянь. Вернулся, и тут же принялся методично разносить его только недавно выстраданное спокойствие. Первое время даже начинало казаться, что внутри просыпается позабытое тепло. Но когда управляющий в замешательстве и с явной злостью выплюнул в трубку, что его дом только что разнесли по кирпичику, перед глазами буквально потемнело.              Шань не помнил, как оказался там, как соскочил с мопеда до того, как он остановился. Хотелось только одного — избавиться от этого… этого… даже мат не всплывал со дна его отчаяния. И вот он находился в другом доме. Его доме. Даже стылая студия никогда не казалась такой враждебной. Такой… чужой, вылизанной, до задыхающейся агорафобии огромной. Эта коморка стала чем-то вроде убежища. Норы, куда он, поспешно сполоснув ноги в зеркально-сверкающей ванной, спрятался, окружив себя коробками.       Коробками и «Коробкой». Хуже того, «Коробка» была вскрыта. Даже сюда пролезли длинные, со смертельной хваткой пальцы. Значит, он знает. И наверняка использует это знание наихудшим из возможных образов, чтобы ударить им наотмашь в самый неожиданный момент. Он закрыл глаза и опустился на пол. Сколько он просидел так прежде, чем кое-как собрать себя в нечто движимое и начать делать вид, что разбирает вещи?       Время шло, и внутри росло беспокойство. Хэ…. Тянь не возвращался. Почему-то это не радовало, а вызвало зябкую дрожь по телу. Он же… с ним же ничего не случилось? Шань повёл плечами, отгоняя идиотскую картину, как мажор падает и разбивает себе голову о фаянсовый край ванной. Это было бы… нелепо. Жутко.       Ещё сколько-то минут спустя Шань разогнулся, потирая коленки. Надо проверить. В этом огромном доме было слишком тихо. Ведь это же чушь. Хэ должен был как можно скорее вернуться, чтобы снова пытаться заговорить с ним, касаться его, не оставлять в покое ни на секунду. Снова пытаться взять на руки, как делал столько раз. Но его не было.       Тишина давила на плечи, и Мо выглянул за дверь. Пусто. Тихо. Чисто и аккуратно. Мёртво.       Теперь уже он вздрогнул всем телом. Чепуха. Надо просто найти его. Только найти, и вернуться, спокойно доразобрать вещи и как можно скорее лечь спать. Он был уверен, что не уснёт. Шань крайне редко оказывался в новых местах. И даже в своей, теперь разнесённой по кусочкам, квартирке, первые ночи мучался от бессонницы. Потом она стала «его» и он начал засыпать быстрее. Здесь ведь так не получится, верно?       За этими мыслями он прошёл по коридору до ванной комнаты. Вода не шумела. Может быть, он не заметил, и Тянь оделся и куда-то ушёл? Понимая, что просто успокаивает себя, Шань глубоко вдохнул и толкнул дверь, наполовину ожидая, что она будет заперта.       Его пробило дрожью, когда дверь открылась.       Тянь был там. Безучастно смотрел в стенку. Лёжа в ванной, в воде. Голый. Первым порывом было обозвать его идиотом и закрыть дверь. Ну кто столько времени принимает ванну? Можно было ждать ехидного комментария, какой-нибудь подъёбки. Чего-нибудь. Только не того, что он будет смотреть в стену и даже не повернётся на шорох и судорожный вдох.       В этом было что-то неправильное. Задержав дыхание, словно ступая по узкому скользкому карнизу, Мо приблизился. Что-то красное привлекло его внимание и снова на мгновение укололо страхом: кровь? Это был кораблик. Свёрнутый из красной бумаги дурацкий кораблик, который застыл на поверхности, разбивая её ледяную белизну. Шань моргнул и, неожиданно для себя, подошёл ближе. Огляделся, пытаясь нашарить взглядом что-нибудь, чтобы сесть. Но ни одной табуретки или чего-то похожего не было. Да и зачем? Кто сидит в ванной? Остановился на глубоком тазу, для белья, что ли. Подтянул его и, перевернув, присел. В голове было пусто. Видимо, пустота и тишина этого места оказалась заразительной и вытянула из его все чувства. Напряжение наконец-то отпустило тело, и оно словно лишилось мышц, оставляя только груду усталых костей.       Тянь медленно перевёл взгляд. Шань видел его в разных состояниях, но такое, пожалуй, было впервые. На него смотрела та же пустота. Он словно только что разглядел его: тени, заострившиеся черты, волосы мокрыми тяжёлыми прядями обвисли. Что он вообще здесь делал? В ярком искусственном свете губы казались синими а всё лицо — бледным, как у покойника. Он точно жив…? Шань моргнул. Догадка заставила протянуть руку через бортик и коснуться воды. Она была холодной. Остыла? Или он сразу так…?       Первый вопрос прозвучал тихим шёпотом:       — Зачем?..       Казалось, что Тянь задумался, словно это было крайне сложным. Да Шань и сам не был уверен, что именно он спрашивает: зачем Тянь сидит в ледяной воде? Зачем этот дурацкий кораблик? Зачем он привёл его сюда? Зачем вообще вернулся? Или всё сразу?       — Я не знаю, Гуаньшань. Не знаю, как. Ты закрыл дверь, и я не знаю, как сделать так, чтобы ты меня услышал. Стена, и ничего не сделать.       Звучало как лихорадочный бред. Губы едва шевелились, и Шань не понимал, о чём он говорит. Почему называл его полным именем? Какая дверь? Они ведь рядом — можно протянуть руку и коснуться. Но вместе с тем это казалось решительно невозможным. Наверное, не так уж Тянь сошёл с ума — теперь он тоже чувствовал это. Дверь. Или стену, чёрт его знает. Его обида никуда не делась. Это её Тянь называет «закрытой дверью»?       Хэ немного пошевелился, стало заметно, что его бьёт дрожь. Он обнял себя за плечи, но не поднялся. Зубы постукивали, но он продолжал говорить:       — Мне казалось, чтто можно сделать, как раньше: смутить тебя, удивить, разозззлить в конце концов. Но теперь я не знаю. Я нне могу больше. Мне тттоже… боль-но. Тебе не ннужны мои слова, иззвинения. В видел, что в той ко-робке. Я тебе ттоже не ну…       Всё, на что хватило — это закрыть его рот дрожащими пальцами. Коснуться было тем же прыжком в холодную воду. Дышать стало трудно — так сдавило горло. Шань зажмурился, а после крепко сжал запястья, встал и потянул наверх. Когда-то он бы не захотел смотреть на чужую наготу, но только что, кажется, увидел и услышал нечто гораздо более откровенное.       Рефлексия — потом, сейчас — гораздо более прозаичная задача — заставить трясущееся всё сильнее поскальзывающееся тело принять вертикальное положение. Вода стекала, пальцы на ногах Мо поджались, когда до них добралась лужа. Красный кораблик, чудом державшийся на плаву, вдруг накренился и медленно завалился на бок, набирая воду. Пошёл ко дну. На ощупь сорвать с крючка полотенце, накидывая на плечи.       Только когда наконец-то удалось растереть медленно возвращавшую нормальный цвет кожу, выслушивая невнятное бормотание всё ещё дрожащими губами, горло наконец-то позволило выдохнуть:       — Только попробуй мне заболеть теперь, псина сутулая. Не думай, что я тебя простил, или что-то такое. У тебя что, за неуплату горячую воду отключили? Или совсем гаек в голове не хватает? Хотя, о чём это я, их там никогда не было достаточно.       Самым простым было, наверное, запихнуть его назад под горячий душ, но отчего-то в тот момент это в голову не пришло, и в итоге Тянь оказался в постели, закутанный в одеяло. Притащив ему кружку горячего чая, Шань присел на край, наблюдая, как потихоньку на его лице начинает проступать что-то живое. А когда Тянь отставил кружку и вытянул руку, как-то по-детски раскрывая ладонь и скребя пальцами, не решаясь озвучить, что хочет… протянул руку, позволяя переплести пальцы.       Всё, что будет дальше — будет дальше. Однажды он наберется решимости открыть, или запечатать окончательно и сжечь «коробку». Бывают такие стены, которые нельзя сломать с одной стороны. Если в его стене и была дверь, то, кажется, они начали подбирать к ней верный ключик.