Обман разума

      Моя жизнь никогда не была наполнена яркими событиями и неподражаемыми эмоциями. Я просто жила. Просто проживала день за днем – ходила в школу, слушала скучные лекции преподов, делала тонны никому не нужной домашки, ходила на спортивную/музыкальную/творческую секцию, смотрела новые, модные сериалы, хоть они мне и не нравились, но ведь о них все говорят, ложилась спать и блуждала по своим серым сновидениям, почти ничем не отличающимся от моей жизни.       Как бы я хотела, чтобы мои сны снова стали такими же серыми и скучными как когда-то, ведь раньше они не доставляли мне столько боли и мучений, не побуждали во мне желание удавиться.       Среди остальных учеников я ничем не выделялась, да и не хотела выделяться. Я боялась внимания. Я его всеми силами избегала. Обращенные на меня взгляды целой толпы учеников были моим самым глубоким страхом. Поэтому темные худи, джинсы и кроссовки всегда были моими лучшими друзьями и спасателями от ненавистного внимания. Как жаль, что в конце концов они так и не уберегли меня от самого жуткого происшествия в моей жизни. Как оказалось, если кто-то очень сильно захочет тебя заметить, ему не помешает ни мешковатая одежда, ни надвинутый на глаза капюшон, ни быстрый шаг, ни желание сбежать.       Собственно говоря, именно после того рокового события, папа и принял волевое решение покинуть Нью-Йорк, скрепя сердце бросить хорошую, прибыльную работу, сулившую ему продвижение по карьерной лестнице, продать нашу квартиру в хорошем районе города и переехать в маленький, почти богом забытый городок на другом конце страны в Северной Калифорнии.       Мама не возражала. Она лишь поджала свои прекрасные губы, с которых раньше никогда не сходила озорная улыбка, и одобрительно кивнула отцу, когда тот преподнес ей свое нелегкое решение. С того самого вечера, когда мама увидела меня, свою любимую и единственную дочь в состоянии полутрупа, в ее глазах навсегда поселилась невыносимая боль, отблески которой промелькивали даже тогда, когда на ее губы все же пробивалась старая добрая озорная улыбка.       Папа держался молодцом. За это мы его с мамой так сильно и любим. Он всегда и во все времена был для нас нерушимой стеной и самой твердой опорой. И даже в те нелегкие дни он старался крепиться. Ради меня. Ради мамы. Хотя на самом деле за пару дней он, кажется, постарел на пару лет. Он осунулся, а в его волосах словно иней заблестела седина.       Первое время я не могла на них обоих смотреть. Мне казалось, что именно я стала причиной их невыносимой боли. Я горела желанием умереть, лишь бы их мучения наконец прекратились. Увы, мне было невдомек, что мама с папой в тот момент способны были ненавидеть весь мир, но не меня.       Я не сожалела о нашем переезде. Мне было плевать. Ну, по крайней мере, так я говорила. На самом же деле за непроницаемой маской безразличия скрывалось отчаянное желание поскорее все забыть и начать жизнь с чистого листа, даже если этот самый чистый лист - это малюсенький городок на другом конце страны. Мне было все равно куда ехать, лишь бы ехать. Я покидала родной Нью-Йорк без сожалений, без слез, без теплых воспоминаний, ведь в моей памяти они в одночасье обратились в безжизненный пепел. Моя единственная подруга Лесли вручила мне на память альбом, в котором она с любовью собрала все наши совместные фотки. Я сухо улыбнулась, вытерпела ее бурные объятья и пообещала звонить каждый день, хоть и прекрасно осознавала, что не позвоню ни разу.       Мы с Лесли дружили с первого класса, но пропасть между нами начала расти еще в первые мгновения полового созревания. Лесли интересовали мальчики, меня не интересовало ничего. Я не могла поддержать ее сплетни и обсуждения парней. Мне это было не интересно. К моменту нашего переезда Лесли и вовсе как будто перестала существовать в моем сердце. Я желала поскорее стереть ее лицо из своей памяти.       Вот так мы собрали все свои вещи, смело оставили позади все, что когда-либо связывало нас с этим городом, и ринулись навстречу новой жизни. Я еще не знала, что ждет меня там, в неизведанном кусочке земли под названием Илека.       Путешествие через всю страну стало, пожалуй, самым ярким воспоминанием уходящего лета. Я уже и не помню, когда в последний раз мы втроем вот так весело проводили время.       В Нью-Йорке папа всегда был по уши в… работе. Он мог задерживаться допоздна, а то и на всю ночь, его выходные дни никогда по сути и не были выходными. Было такое чувство, словно каждый в его компании считал своим долгом дергать его звонками и поручениями все выходные напролет. Но папа верил. Он свято верил в то, что успех не за горами и скоро в огромном кабинете с панорамными окнами во всю стену на восьмидесятом этаже небоскреба с огромной яркой вывеской будет сидеть именно он, а на его столе будет красоваться золотая табличка с надписью – «Эрик Дж. Гилмор. Генеральный директор». У папы была мечта, и он смело приносил в жертву все, от своего здоровья и до драгоценных моментов, проведенных со своей семьей.       Я никогда его не упрекала, хоть и помнила тот злополучный пятнадцатый день рождения, о котором он благополучно забыл из-за того, что был в полнейшей запаре. Я чувствовала, как он внутренне сокрушается из-за брошенных на полпути перспектив развития. Но он сделал это из-за огромной любви ко мне. И это, кажется, было для меня самым дорогим подарком в моей жизни.       По дороге в наш новый дом мама развлекала нас как могла. Мы пели, выдумывали глупые, смешные истории, папа рассказывал страшилки, от которых буквально стыла кровь в жилах, а я и не думала, что он так в этом хорош, ожесточенно сражались за победу в играх, правила которых сочиняли на ходу. Было круто. Правда. Я даже почувствовала, как в душе шевельнулось что-то давным-давно забытое.       Под покровом ночи мы наконец въехали в город. Еще до того момента, как в глаза мне ударила ржавая, видавшая виды вывеска с названием города «Илека», я уже поняла, что этот именно он – пункт нашего назначения. В темноте глубокой ночи я всеми силами пыталась разглядеть пустующие, едва освещенные редкими вывесками маленьких магазинчиков улочки города, но папа, руководствовавшийся навигатором и изрядно уставший от длинного пути, стремительно несся к нашему новому дому.       Когда мама говорила, что этот переезд будет означать буквально поездку в абсолютно другой мир, она не ошибалась. Я словно завороженная следила из окна машины за проносящимися мимо домиками, уставившимися на меня из темноты двора пустыми глазницами темных окон.       Здесь все другое. Да, я не дура. Я понимала, что нас ждет лютый контраст, ведь мы меняем огромный мегаполис на почти деревню. Но я не думала, что все же буду настолько поражена, и я говорю это вовсе не в плохом смысле. Я ожидала, что мое сердце окутает пелена раздражения, но все, что я почувствовала это какой-то необъяснимый детский восторг, следом за которым в моей душе воцарился долгожданный покой.       Здесь не будет нескончаемых толп людей, не будет душащих каменных джунглей, не будет давящих с высоты птичьего полета высоток, и не будет темных переулков, грозящих навсегда поселить неуемную тревогу и боль в твоей душе.       Прежде чем папа остановил машину около двухэтажного, средних размеров дома в конце улицы, я уже поняла, что он наш. Наш дом. Я это почувствовала. Не верю в мистику и сверхъестественные штучки, но с самого нашего въезда в этот город, меня ведет сильное, почти физически ощутимое предчувствие, и я пытаюсь понять, к добру это или нет, но не могу. Что ж, видимо, это мне предстоит узнать самой.