Обман разума

      Элеонор Гилмор, так же известная как любимая супруга Эрика Гилмора и моя любящая и заботливая мама, всегда была крайне деятельной особой. Это тот тип людей, что и минуты на месте спокойно усидеть не может, их вечно куда-то тянет, им всегда нужно чем-то заниматься, кажется, будто деятельность для них и есть лучший отдых. Я с негодованием и улыбкой вспоминаю наши немногочисленные семейные поездки, в которых от тебя требовалось валяться на пляже, попивая коктейль и изредка окунаться в море. Мама даже там находила себе приключения, ведь пролежать целый день на берегу, ничего не делая, было для нее подобно пытке.       Папа говорит, что навсегда запомнил тот день, когда впервые увидел маму и конечно же без памяти влюбился в нее. Смакуя каждую деталь из воспоминаний о том далеком дне почти восемнадцатилетней давности, папа с горящими теплом глазами рассказывал о том, что мама предстала перед ним маленьким неугомонным ураганом в воздушном белом платьице и просто нереальным ворохом милейших золотых кудряшек, обрамлявших ее буйную головку. Папа говорит, что она была похожа на маленькую колибри, которая даже нектар из бутонов выпивает, не приземляясь на них, вот так и мама, не успокаивалась и не уставала ни на миг.       Мама же в свою очередь даже и не заметила беднягу Эрика Гилмора, отчаянно пытавшегося обратить на себя ее рассеянное внимание. С того самого дня папа потерял покой, забыл о сне и еде, научился писать стихи и даже взял в руки давно забытую вместе с мечтой играть в рок-группе гитару. Именно с этой гитарой он и появился у окон ее дома поздним вечером, ничуть не боясь перебудить соседей.       Да-да, звучит как какое-то киношное клише, но так все и было. Мама едва не умирала со смеху от его раскрасневшихся от смущения щек, его нервно дрожащих рук и голоса, но все же не смогла устоять перед его робкой невероятно милой улыбкой.       С тех пор они не расставались – вечный двигатель Элеонор наполнила жизнь Эрика приятной суетой, которая заставляла его чувствовать себя живым, а монолитная стена Эрик подарил Элеонор спокойствие и уверенность в будущем.       Эти двое, такие разные, но такие гармоничные в своем союзе, произвели на свет меня. И иногда мне кажется, что я родилась в этой семье по какой-то глупой ошибке. Как бы там ни было, они оба к чему-то всеми силами стремились – папа вверх по карьерной лестнице, а мама к уюту в доме, ведь буквально через год после их свадьбы родилась я, и с тех пор мама стала домохозяйкой, самоотверженно жертвующей своим временем и силами ради домашнего очага и достойного воспитания дочери. Я же никогда ни к чему не стремилась.       Моя жизнь, сколько себя помню, была всегда напрочь лишена той яркой неугомонной динамики, которая царила во всем, что касалось Элеонор Гилмор, не было в моей жизни и твердого упорства, амбиций и трудолюбия, из которых состоял привычный уклад жизни Эрика Гилмора. Я была… никакой. Ничего не хотела, не знала, кем хочу стать, когда вырасту, не понимала разговоров о будущем, ведь для меня будущее представлялось в виде размытого чернильного пятна на белоснежном листе бумаги.       Папа, кажется, давно научился принимать меня такой, какая я есть, однако мама все же предпринимала попытки расшевелить меня и побудить к действиям. Этим и объясняется огромное количество секций и кружков, которые мне пришлось посещать все мое детство. Мама отчаянно пыталась хоть чем-то меня заинтересовать и жутко расстраивалась, когда в очередной раз трепела поражение, видя полное отсутствие интереса в моих глазах.       Новый дом, увы, не стал для меня спасением от привычных для меня ночных кошмаров. Первое утро на новом месте я провела за тем, что пыталась смыть прохладной водой липкий ужас, все еще обволакивающий мое тело и сознание.       Это все было ненастоящее. Я погружаю бледное, покрытое испариной лицо в ладошки с холодной водой.       Это просто сон. Я легонько похлопываю себя по щекам, словно пытаясь пробудить себя от остатков тревожных сновидений.       Все позади. Я гляжу на себя в зеркало и сосредоточиваю внимание на подергивающейся мышце века, она словно бьющаяся в предсмертной агонии мышь. Странное сравнение. Однако я живо представляю себе маленькое серое животное, крошечный позвоночник которого молниеносно перерубает пополам железная перекладина мышеловки. И это удивительным образом отвлекает меня от мыслей о ночных кошмарах. - Аврора! – слышу я глухо доносящийся из кухни на первом этаже бодрый голос мамы, - Детка, ты проснулась? Пора вставать!       Да. Как и каждый день последних нескольких месяцев моей жизни – стабильно просыпаюсь без будильника.       Я выхожу из ванной и тут же натыкаюсь на гору коробок, в которые были бережно упакованы наши вещи. Значит, их уже привезли. Круто. - Я встала! – кричу я в ответ. - Чудесно. На завтрак вафли. Твои любимые. Поспеши, а то папа не оставит для тебя и крошки, - шутит мама.       Я ухмыляюсь и следую обратно в свою комнату. В целом она неплохая. Довольно просторная, с двумя большими окнами, одно из которых выходит на дорогу, а второе на огромный пышный клен, растущий на заднем дворе. Я придирчиво осматриваю пустое помещение, которое обещает стать моей комнатой, и понимаю, что здесь предстоит просто колоссальная работа. Эти отвратительного оттенка розовые стены нужно срочно перекрасить, а холодный паркет застелить пушистым ковром. Мой взгляд падает на надувной матрас в углу комнаты, на котором я и провела сегодняшнюю ночь, а затем и на чемодан с одеждой. Я вытаскиваю привычную для меня толстовку, джинсы-дудочки и любимые черные кеды, быстро одеваюсь, расчесываю растрепанные, спутанные длинные темно-русые волосы и собираю их в высокий хвост. Перед тем как пройти на кухню я еще раз заглядываю в ванную, где пока что красуется единственное зеркало во всем доме, и бросаю небрежный взгляд на свое худое, все еще бледное лицо, на котором словно затухающие угли красуются два светло-голубых покрасневших от слез глаза, а на щеке все еще отчетливо видна отвратительная ссадина.       Раньше я никогда не пользовалась косметикой. Природа наделила меня отличной кожей, которую не изуродовали акне и высыпания, вечные спутники переходного возраста. Но после всего мне пришлось научиться пользоваться плотным тональником, который успешно справлялся с маскировкой моих увечий и шрамов. Очень быстро я поняла, что если использовать лишь тональный крем, то лицо будет выглядеть пустым и каким-то неживым, поэтому пришлось учиться и мастерству использования туши и всевозможных косметических карандашей. Хорошо, что основные мои раны скрыты одеждой.       Я быстро наношу тональник, подвожу глаза черным карандашом и наношу слой туши. Ну вот, совсем неплохо для первого дня в школе.       Закончив со сборами, я аккуратно ступаю по ступенькам лестницы, тихо, словно рысь и замираю, пытаясь прислушаться к разговору родителей. В последнее время они многое не говорят мне в лицо, боясь меня расстроить, поэтому я выработала новые, хоть и не самые хорошие привычки. - Милая, она боец. Она у нас сильная, и я уверен, она справится. Никто еще не умирал после первого дня в новой школе, верно? – слышу я спокойный голос отца. - Ох, ну почему мы так просчитались, Эрик? – сокрушается мама, - Занятия в новой школе начались уже неделю назад, а мы только приехали. Они там уже что-то успели изучить, а Авроре будет еще сложнее влиться. - Эли, Аврора у нас умница. Она быстро войдет в колею, можешь мне поверить. Да и что они там за неделю изучить успели по-твоему? Наверняка, только раскачиваются. Все будет хорошо, Эли, слышишь? – не унимается папа - Эрик… После всего, что она пережила..., - тихо произносит мама. - Дорогая, - чуть строже говорит отец, словно в предупреждающем жесте, - Мы же договорились, помнишь? У нас все будет хорошо. Теперь, несомненно, будет. Я вам обещаю. Помнишь, что доктор говорил? Она демонстрирует положительную динамику и очень скоро сможет оставить это все позади. - Ты прав. Да, ты прав, - уже гораздо спокойнее отвечает мама, - Наша дочь самая лучшая. Она все сможет. А мы будем рядом.       Папа тепло улыбается, прижимает маму к себе и легонько похлопывает ее по спине. Я так и знала, что мама будет сама не своя. Иногда возникает ощущение, что она переживает больше, чем я. Погодите-ка. А ведь так и есть. Когда я впервые задумалась о том, что мне предстоит отучиться последний год в новой школе, я не испытала ничего – ни радости, ни грусти, ни волнения, ни тревоги, ни злости на родителей, как это обычно бывает. Что изменится? Я просто буду каждый день видеть совершенно новые лица, преподаватели будут другие, но предметы и школьная программа останутся приблизительно теми же, что и в старой школе. Так что кроме абсолютного безразличия в моей душе по этому поводу не было ничего.       Родители переводят тему и начинают обсуждать только что привезенные из Нью-Йорка вещи, и я, наконец, решаюсь появиться на кухне. - Детка, доброе утро, - мягко говорит папа и дарит мне нежную улыбку. - Доброе утро, пап, - отвечаю я, выдавив из себя кривоватую полуулыбку, от которой мне тут же становится не по себе, и я спешу принять свое привычное выражение лица.       Улыбки в последнее время причиняют мне лишь боль и жуткий дискомфорт, и мои родители об этом знают, поэтому никогда не принимают мою лишенную эмоций мину близко к сердцу. - Солнышко, - мама порывается ко мне с раскинутыми в сторону руками в попытке крепко меня обнять, но вовремя осекается и лишь поглаживает меня по предплечьям. Объятья тоже ушли из моей жизни, ведь каждое слишком бурное прикосновение к моему телу я против своей воли воспринимаю как прямую угрозу, - Ты хорошо спала? - Угу, - бормочу я.       Я усаживаюсь на складной пластмассовый стульчик за такой же пластмассовый походный стол – все, чем пока что богата наша кухня. Мама открывает вафельницу, и кухня наполняется ароматом только что испеченных вафель. Она подает мне одноразовую бумажную тарелку с божественными клетчатыми блинчиками и шоколадный соус – все как я люблю.       Я подношу ко рту вилку с нанизанным на нее кусочком вафли, щедро приправленным шоколадным соусом, и тут же замираю – две пары глаз внимательно устремлены прямо на меня. Как только родители понимают, что я их заметила, они тут же спешат заняться каждый своим делом – мама принимается прибираться на кухне, а папа берется за чтение новостей на своем телефоне. - Я плохо выгляжу? – нерешительно спрашиваю я. - Нет, милая. Что ты! – сокрушается мама, - Ты выглядишь чудесно. Хотя… не помешало бы, конечно, надеть что-то более… веселое. - Эли, - предостерегающе отзывается отец. - Ладно, ладно. Я просто сказала, - растерянно произносит мама, и во мне тут же зарождается желание успокоить ее, пойти надеть что-то яркое, но, увы, такого в моем гардеробе не водится. - Все нормально, мам, - отвечаю я, отправляя в рот очередной кусочек восхитительной вафельки. - Ну, ладно, - отец встает с места, поправляет рубашку, надевает пиджак и обращает на меня теплый, но все же не лишенный грусти взгляд, - Мне пора. У меня сегодня встреча по поводу новой работы. Если ничего не выйдет, то придется искать работу в ближайших более крупных городах. - Это не беда, - тут же приходит на помощь мама, - До Медфорда всего час езды по абсолютно свободному шоссе. - Да уж, - отец берет свой кожаный портфель, который раньше буквально трещал по швам от целой кипы документов, - Больше никаких пробок, да? - Ищем во всем плюсы, - оптимистично постановляет мама, - Я сегодня впервые в жизни всю ночь проспала спокойно, и меня ни разу не разбудил рев сирен или чья-нибудь сработавшая сигнализация, да и под окнами никто не орал в пять утра. - Круто, - бормочу я с набитым ртом, - Это действительно огромный плюс. - Детка, удачи тебе в новой школе. Я уверен, все пройдет гладко, и ты всем понравишься. Может, даже заведешь новых друзей. Да? Что скажешь? - Конечно, пап, - вздохнув, отвечаю я. - Ты справишься. Что бы ни случилось, выше нос, малышка, - папа отрывисто поглаживает меня по голове, затем целует маму в щеку, хватает с пластмассового стола свою кружку с кофе, допивает его и устремляется на выход. - Удачи, милый. Мы с Авророй в тебя верим, - кричит ему мама вслед. - До вечера, мои любимые девочки, - отзывается отец, прежде чем за ним захлопывается входная дверь.       Мы с мамой остаемся вдвоем в звенящей тишине, изредка нарушаемой ее прерывистыми вздохами и шуршанием одноразовой посуды, которую она принимается убирать со стола. - Солнышко, - обращается она ко мне, прерывая мои мрачные мысли. - Да, мам? – я вопросительно гляжу на нее. - Таблетки. Не забудь, ладно? – она протягивает мне прямоугольный пластиковый футляр для таблеток, который она специально купила для меня, чтобы я вовремя принимала свои таблетки. - Я помню. Вовсе не обязательно было покупать для меня эту старческую хрень, - говорю я, но все же беру футляр из ее рук, открываю его, и передо мной предстают несколько отсеков, помеченных по дням недели и времени. - Старческую? – сконфуженно переспрашивает она, - У нас с твоим отцом такие же. Мы, по-твоему, старики? - Конечно, - я пожимаю плечами, затем отправляю в рот три капсулы разных цветов и запиваю водой.       Мама все еще напряженно смотрит на меня, пытаясь пробить своим взглядом мою непроницаемую маску, чтобы понять, наконец, шучу я или же говорю серьезно. - Я шучу, мам, - отвечаю я, предугадав ее вопрос, - Шучу. Иногда мне кажется, что вы с папой душой гораздо моложе, чем я. Так что футлярчик для меня в самый раз.       Мама бросает на меня укоризненный взгляд, но потом вдруг принимает задумчивый вид, поджимает губы и оставляет мою реплику без ответа.       Ненавижу такое. Теперь каждый раз, когда я пытаюсь свести разговор к шутке, она находит в моих словах скрытый смысл и расстраивается. В ее глазах зарождается грусть, и я чувствую болезненный укол в самое сердце. Как бы я хотела, чтобы папа был прав, и мы действительно смогли обо всем забыть уже наконец. - Ладно, мне пора, - я встаю из-за стола, беру свою пустую одноразовую тарелку, выбрасываю ее в мусорное ведро и останавливаюсь перед мамой.       Я ловлю ее взгляд, который мгновенно наполняется тревогой, будто я ухожу не в школу, а на войну. - Солнышко, - она едва касается теплой ладонью моей щеки, - Хорошего тебе дня, малышка. - Спасибо, мам, - я хватаю свой рюкзак и порываюсь к двери, но она останавливает меня. - Хочешь, я пойду с тобой? Дай мне пять минут, и я буду готова, - предлагает она просто ужасающую меня идею. - Мам! Нет! Я справлюсь. Мне уже давно не пять лет, мне почти восемнадцать, помнишь? – я с ужасом смотрю на нее, в то время как она переминается с ноги на ногу, готовая в любой момент сорваться в комнату, схватить сумочку и как доблестный рыцарь проводить меня в зловещее место под названием «Средняя школа». - Я просто подумала, что ты захочешь поддержки, - неуверенно произносит мама, - Первый день как никак… Но да, ты права. Ты у меня взрослая девочка и справишься сама.       Я натянуто улыбаюсь и снова предпринимаю попытку покинуть кухню. - Аврора, - слышу я за спиной встревоженный голос, - Если что-то пойдет не так, или ты просто захочешь уйти, позвони мне, и я тебя заберу, ладно?       Я закрываю глаза, пытаясь прогнать навязчивое раздражение, вызванное маминым, на мой взгляд, абсолютно необоснованным беспокойством, глубоко вздыхаю и, немного расслабившись, медленно поворачиваюсь к ней. - Мама, все хорошо. Я просто иду в школу, а не в ад, - размеренно выговариваю я каждое слово, словно пытаясь вбить ей их в голову, - Я посижу на уроках, наверняка узнаю что-нибудь новое, увижу новых людей, возможно даже с кем-нибудь познакомлюсь и вернусь домой в целости и сохранности. Мы увидимся с тобой уже через каких-нибудь пять-шесть часов, и ты поймешь, что беспокоиться не о чем.       С каждым словом вся ситуация начинает все больше напоминать мне разговор с ребенком, которого родитель пытается убедить, что бояться нечего. Обычно все наоборот – подростки ненавидят менять школу, бунтуют, устраивают истерики, а родители терпеливо рассказывают им о важности образования и новых друзьях, которых те непременно заведут в новой школе. Комично, что у нас все наоборот.       Отчасти я ее понимаю, с некоторых пор мама боится отпускать меня куда-либо одну. Первое время она неотступно следила за каждым моим шагом даже дома, заставляла меня держать двери открытыми, видимо, боясь, что я что-то с собой сделаю, потом она подуспокоилась, но теперь я вижу в ее глазах прежний страх. - Ладно, - смягчается она, - Конечно, милая. Хорошего дня, солнышко.       Я снова выдавливаю из себя улыбку исключительно для того, чтобы успокоить ее, и, как можно скорее выбегаю из дома. Нужно поскорее сваливать, ведь мама все еще может меня догнать и тогда… - Аврора, - вновь слышу я голос мамы, а затем и хлопок входной двери, вызвавший скачок в шкале моего раздражения, - Ты ведь не заблудишься? Ты точно поняла, куда нужно ехать? - Да, мам, - напряженно отвечаю я и хватаю велосипед, - Тут всего пятнадцать минут езды, и лишь один поворот. Я разберусь. - Ну… ладно, - мама перекрещивает пальцы и начинает напряженно перебирать ими, и я отчетливо вижу, как краснеют от напряжения ее руки. - Пока, мам, - я запрыгиваю на велосипед и выезжаю на абсолютно пустую дорогу.       Еще по пути в Илеку я от нечего делать изучала карту города, в особенности – дорогу от нового дома до школы. Уже тогда я была приятно удивлена тому, что школа находится так близко от дома. Я, как и многие другие подростки, могла бы порадоваться этому, ведь это могло бы дать мне право поспать лишние полчаса, но сон давно перестал дарить мне наслаждение.       Я мельком гляжу на часы, покоящиеся на моем запястье. Черт. Без двадцати восемь. Занятия начинаются ровно в восемь, а мне нужно еще заглянуть в офис школьного куратора, чтобы познакомиться, забрать свое расписание, номер от шкафчика и другие важные документы.       Я ускоряюсь. По сторонам от дороги дремлют в тишине милые светлые домики, окруженные идеально подстриженным газоном. Хоть эта тишина и действует на меня умиротворяюще, но я все же не могу побороть ощущение, словно я не в своей тарелке. На мгновение мне кажется, будто городок и вовсе вымер, ведь на глаза мне за все это время не попалась ни одна живая душа.       Я настораживаюсь и прижимаюсь ближе к тротуару, когда позади себя слышу звуки приближающейся машины, которую просто невозможно было бы не услышать – басы громко играющей музыки разрывают тонкое полотно мертвой тишины.       Краем глаза я вижу черный джип, поравнявшийся со мной, а грязные строчки из дурацкого рэпа заставляют меня скривиться. Мое сознание разрывается на части. Одна часть меня застывает в ожидании, ведь машина не собирается меня обгонять, другая же во всю кричит о том, что нужно срочно сваливать. В итоге я не предпринимаю ничего, и первая частичка побеждает.       Ну? Что теперь?       Боковым зрением мне кое-как удается разглядеть двух парней в черно-красных футболках с символом школьной футбольной команды. Только не это. Придурки-футболисты. Они во всех школах и почти всегда одинаковы – неуправляемые дикие животные, ведомые зашкаливающим уровнем тестостерона, которым, судя по всему, слишком часто прилетало по голове мячом. Им всегда есть что сказать одиноко едущей на велосипеде по пустынной дороге девчонке. У них всегда в запасе есть парочка сальных подкатов.       Мои руки невольно слишком сильно сжимают руль велосипеда, а мысленно я молю всех богов о том, чтобы те послали им хоть каплю здравого смысла, который позволил бы им просто проехать мимо.       Музыка становится на пару тонов тише. Это плохой знак. Боги меня не услышали. - Привет, - раздается рядом со мной низкий мужской голос.       Не смотри на него. Не подавай виду. Не отвечай. Просто продолжать крутить педали. - Я тебе раньше не видел. Ты новенькая? – не унимается блондин, и я даже боковым зрением улавливаю его широченную улыбку на смазливом личике. - Угомонись, Митчелл, - вмешивается водитель, угрюмый качок-брюнет, - Ты ей уже надоел, хотя и пары слов не связал еще. Оставь ее в покое. И дай мне показать, что нужно делать.       Я почти вздохнула с облегчением после первых слов брюнета, но когда он закончил фразу, была готова разрыдаться от отчаяния. - Малышка, садись, я тебя подвезу, - продолжает он, - Как думаешь, чему соответствует размер моей тачки?       Я слышу взрыв мужского смеха, и мой рот мгновенно наполняется горечью. - Да уж, просто гениально, Трэв, - посмеиваясь, произносит блондин. - Кто здесь красавчик? Трэвис Олдмэн, - самодовольно произносит брюнет, - Детка, не ломайся. Слезай с велика и залезай на меня.       Недоделанные обезьяны снова разражаются омерзительным гоготом, заставляя меня цепенеть от ужаса и отвращения. - Эй! Хватит! – раздается с заднего сидения твердый недовольный, но удивительно мелодичный женский голос, - Вас ни на секунду нельзя оставить. Что вы вытворяете, пока я разговариваю с Джимми? Он все еще на другом конце трубки, так что одно мое слово, и вы оба вылетите нахрен с этой планеты. - Ох, да ладно тебе, - ноет блондин, - Мы же просто прикалываемся. - Что, Джимми? – снова слышится голос девушки, - Сказать им, что они оба с сегодняшнего дня вылетают из команды? Без проблемы, малыш. - Эй, нет! – возмущается брюнет, - Ты же это не серьезно. Джимми! Дай мне трубку. - Размечтался, осел, - рычит девчонка, - Следи за дорогой, дурень!       На горизонте маячит такой желанный поворот, а это значит, что до школы мне остается ехать каких-то две минуты. Я выдыхаю, и пока эти чокнутые во всю ругаются в машине, прибавляю газу и скрываюсь за поворотом. Через пару мгновений машина снова нагоняет меня, но лишь для того, чтобы вмиг обогнать и устремиться на школьную парковку.       Перед моими глазами открывается вид на мою новую школу, которая с каждым оборотом педалей моего велика становится все ближе. Ну вот и все, Аврора Гилмор, добро пожаловать в место, где тебе предстоит провести целый год, а потом навсегда распрощаться со школьной жизнью.       Мысли о блестящем будущем, в котором не будет школы, учителей и уроков, обрываются словно тоненькая ниточка, натянутая до предела. Меня начинает сотрясать от ужасных приступов головной боли, волнами атакующих мою голову, заставляющих меня забыть обо всем на свете. С каждой волной мне становится все хуже, перед глазами встает пелена, и вот уже желудок скручивает от приступов тошноты, вызванных острой болью, а в мыслях лишь страх. Страх потерять сознание прямо здесь и сейчас, у всех на виду.