Шахматы

Мила знала, что Мирон собирается жениться. Поэтому ни капельки не удивилась тому, как он отдалился от неё после того поцелуя. Сам, наверное, толком не понял, что сделал. Да и Мила кляла себя, на чем стоит свет. Это же надо — поцеловаться с чужим мужчиной! Оно и к лучшему, что Мир отдалился. Он хороший парень и поступит правильно, так, как должен, чтобы исправить свою ошибку. Но как же грустно было осознавать, что Мила является ошибкой. Она не хотела влюбляться в него, но «химическая реакция» запустилась против её желания. Мирон занял все её мысли, вытеснив из них даже учебу. Мила представляла, какие у них могли бы быть отношения. Мила видела его во снах. Мила мечтала о несбыточном. Говорят, влюбленные люди сияют. Но Мила чахла на глазах, закапываясь в своей грусти, и никто не понимал, в чем дело. Взгляд потерял радость и игривость, а на смену макияжу пришло выражение вселенской тоски на лице. Сердце болело по тому, кто никогда ей не принадлежал. В один из дней Мила поняла, что больше так не может. Если она не вытащит себя из этого болота, то просто-напросто захлебнется в нем. Если весь её мир сузился до одного человека — Мирона — то нужно в срочном порядке раздвигать его границы. Очень кстати подоспело предложение подружек сходить в клуб: повеселиться, потанцевать и отвлечься. Танцы Мила любила и, недолго думая, отыскала в косметичке красную помаду. — Ух ты! — воскликнул друг, увидев её. — Лёшка, ну не ори ты так, — поморщилась девушка. — А куда это так нарядилась? — В клуб. Поэтому погуляю я недолго, после одиннадцати поеду к девочкам. — В клу-у-у-б? А с вами можно? — Можно. Ира как раз будет с парнем, он хоть не заскучает. Лёша фыркнул. — Я еду отдыхать, а не чужих парней развлекать. — Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Но развлечься не получалось. Танцевала Мила скованно и как-то на автомате, а всё потому, что мыслями была совсем в другом месте. Она невольно вспоминала все тусовки с Мироном, на которых было гораздо веселее от одного его присутствия. Как они танцевали и как он, будто шутливо, играючи обнимал её за талию. От этих воспоминаний всё вокруг казалось пресным: и музыка, и люди, и обстановка. Хотелось только одного: смыть с губ эту помаду, которая нравилась Мирону, и лечь в кровать, чтобы пролежать там как минимум 100 лет. Не выдержав, Мила направилась к выходу. — Ты куда? — закричал ей вслед Лёша. — Мил, даже двух ночи нет, ну что ты! Друг поспешил за ней. — Да постой ты, я домой тебя отвезу! — Не нужно, веселись, — отрывисто бросила Мила, забирая из гардероба верхнюю одежду. — Ага, и чтобы тебя казахи какие-нибудь украли! Не выпендривайся, поехали. Пока прогревалась машина, они молчали. Мила не хотела разговаривать, а Лёша не знал, что сказать этой царевне Несмеянне. — Эх, — вздохнул он, заводя машину, — рано все-таки уходим. Я даже насинячиться не успел. Ну, может оно и к лучшему, мне на работу все-таки… А вот Мирон наш под синькой в последнее время регулярно. Жаль парня. — В смысле? — Мила резко повернулась, отвлекшись от созерцания видов за окном. — Нет, я не имею в виду, что он каждый день пьет до состояния нестояния. Но рюмку-две пропустит обязательно. Иначе, говорит, не спится. А по выходным собирает все клубы и бары, чтобы отвлечься. — От чего? — Ну… — Лёша замялся. — Он не сказал об этом прямо, но мне кажется, что это из-за расставания. — Что? — от шока у девушки округлились глаза. — Какого расставания? Мир же ей предложение сделал! — И что? Кольцо не гарант. Люди и в браке расходятся, а тут просто помолвка. Расстались. Подробностей не знаю, но он заметно переживает. Запереживала почему-то и Мила. Всю дорогу до дома она не находила себе место, нервно постукивая ногтями друг об друга. Мысли роились, как потревоженные в улье пчелы, не принимая чёткого обличия. Девушка сильно распереживалась, да так, что порозовели щеки и перехватило дыхание, а почему — сказать не могла. Лёша заметил странности в поведении подруги, но тактично промолчал, чувствуя, что его комментарии будут неуместны. Домой Мила ворвалась как ураган и, быстро спрятавшись от глаз подруги за дверью ванной, щелкнула замком. Стало немного страшно от того, что Мила не понимала своих чувств. Ей радостно? Ей тоскливо? Ей неловко? Ей страшно? Всё вместе? Хотелось вырвать сердце из грудной клетки и изо всех сил сжать, раздавить его, лишь бы оно не ломало рёбра. — Мила, — подруга постучала в дверь, — у тебя всё хорошо? Ты так быстро убежала… — Да, — Мила включила воду, чтобы скрыть дрожь голоса, — да, я буду купаться. Мила посмотрела на себя в зеркало. На чуть потекшую тушь и смазанную подводку. И вдруг начала яростно тереть лицо, размазывая косметику по коже. Осознание пришло весьма неожиданно: она боится обнадежиться, но уже сделала это. В душе зародилась надежда, которая крепла с каждой секундой, но всё могло быть пустым. Мила резко села на плитку, отбив бедро, и расплакалась, но вовсе не из-за синяка. Соленые слезы оседали на губах, дразня. Мила всегда была уверена в себе: она знала, что красива, харизматична и ума ей не занимать. Она никогда не нуждалась в любви, потому что её и так было в избытке от семьи, друзей и от себя самой. А тут вдруг стало мало. Всей любви мира мало, если её не любит всего лишь один человек. — Что с тобой? — спрашивала Мила саму себя, глядя на дрожащие руки. — Что с тобой, не пойму? Перестань, прекрати, хватит! Тебя никто не просил влюбляться в него! Ты знала, что так будет, ты знала! Но меньше слез от этого не стало. *** Если бы Мила была бокалом вина — она с радостью позволила бы Мирону осушить себя. Но Мирон молчал больше недели, никак не проявляя себя и, несмотря на новость о расставании, энтузиазма у девушки не прибавилось. Они не общались и всё это время в девичьей головушке крутились разные мысли: он нашёл другую, он помирился с бывшей, он решил всю жизнь прожить один. И ни одного варианта, в котором они с Милой были бы счастливы. Это был пятничный вечер. Пока все гуляли и веселились, Мила снова изображала плесень: просто сидела в комнате и ничего не хотела. Именно это она планировала делать до ночи, но её планам не удалось сбыться: соседка по квартире пустила к ним в дом её лучшую подругу Алису. — Хватит уже пускать корни в кровать, здесь тебе не палисадник! — заявила Алиса. — Рисуй свои стрелки и пошли гулять! — Лень, — Мила пожала плечами. — Что «лень»? Тебе 20, а не 120 лет, успеешь ещё полениться, а сейчас исключи это дебильное слово из своего лексикона! Что ты в лужу превратилась? Мила хотела ответить, как вдруг пришло уведомление. Сердце пропустило удар. Мирон. «Привет, как ты?». Казалось, что от мозга вмиг отлила вся кровь. Короткий ответ. «Привет. Хорошо». Мила нервничала. Может, надо было спросить, как дела у него? А если подумает, что навязывается? Или… «Давай встретимся, погуляем?». Через пятнадцать минут были нарисованы стрелки. Ещё через десять натянуты лучшие брюки и блуза. Ещё через пять накрашена так нравящаяся ему помада. А через следующие пять Мила, переживая, тянула на себя дверь его автомобиля. — Привет, — разнесся по салону его голос, от которого Мила, казалось, успела отвыкнуть. — Привет, — почти прошептала она. Вопреки словам Леши, страдающим Мирон не выглядел. Ни тебе зарослей на лице, ни синяков под глазами, но Мила была только рада. — Расскажи мне, как твои дела, — попросил парень, после минутного молчания. — Где была? Что видела? С кем провела день? Мила поведала об универе, о мирно текущей практике, о забавной ситуации с одногруппниками. Она могла гордиться собой: хоть внутри и бушевало пламя, но для Мирона она осталась той же уверенной в себе персоной, которая его и очаровала. — А ты? Что нового у тебя? — спросила Мила. Мир повёл плечами, будто не зная, стоит ли говорить. — Да что у меня: работа, забота. А… Ещё я теперь один. — Вот как, — Мила сделала вид, что не в курсе. — Да. — Жаль. Не очень, если честно. — Не спросишь, почему? — Думаю, это не моё дело. Это касается только вас двоих. — Ты, конечно, права. Но я всё равно скажу. Потому что всему причиной ты. Что-то сильно стучало. Бум. Бум. Бум. Мила не сразу поняла, что это её сердце. Нужно было что-то сказать, но она молчала. И Мирон продолжил сам. — Да, ты… Я поступил неправильно, когда поцеловал тебя. Неправильно, что сделал это до того, как расстался с девушкой. Но всё остальное — так, как и должно быть. Должна быть ты, должен быть этот поцелуй. Мила, девочка моя, я не хочу обманывать ни себя, ни тебя. Мне очень хотелось бы… — парень осекся, как первоклассник, признающийся девочке в любви. А девочка все молчала. И только через пять минут резко, включив стерву, спросила: — А ты не боишься, что всё зря? Что она оказалась бы лучшей партией? — Не может быть лучшей партией та, к кому больше не лежит сердце. Она прекрасная девушка и заслуживает больше, чем не любящий её муж. — А если ты мне не нравишься? Не пожалеешь о разорванной помолвке? Мир задумался, постукивая по кожаному рулю. — Мне нравишься ты. Очень. Пожалуй, это самая важная причина, чтобы не жалеть. — Проникновенно. — По закону жанра, если я тебе действительно не нравлюсь, ты бы встала и ушла. Но ты всё ещё сидишь со мной. Чего-то ждёшь. Верно? — Может быть. — Ты ждешь момента, чтобы… Мила оборвала Мирона, повернув его голову на себя и нежно коснувшись немного сухих губ. Руки скользнули на плечи, а затем к шее, поглаживая. И почему-то стало влажно под ресницами. А огонь, сжигающий её всё это время, превратился в теплое пламя, не убивающее, а согревающее. И стало так легко дышать… — И что дальше? — спросила Мила, отстранившись. — Что-то очень хорошее, — широко улыбнулся Мирон, сверкая глазами от счастья. — Не переживай, всё обязательно сложится. Всё будет. Главное начать, а там уж не остановить.