Все страхи родом из детства

Анжелика брела по пустующему и продуваемому коридору школы, зябко кутаясь в видавший виды свитер. Руки девочки были зажаты подмышками, чтобы уберечь тонкие пальцы от холода. — Блядство… Разумеется, перед учителями и учениками она не позволяла себе подобные выражения, но будучи в одиночестве крепкие слова нет-нет да и проскакивали в её речи. Только вот вся беда была в том, что одиночество было весьма редким явлением. Несмотря на то, что Тибидохс был огромен и полон тёмных коридоров и скрытых помещений: от маленьких, с каморку, до огромных пустых залов; остаться одной получалось крайне редко. Казалось бы, вот она и забрела в комнату башни Привидений, куда уже несколько десятков лет не ступала нога человека, как из-за покрытого пылью шкафа выскакивал какой-нибудь первокурсник, играющий в прятки с приятелями, или выплывал один из призраков. И ладно бы ещё это был кто-то из древних, кому давно наскучила суета смертных, так ведь это мог бы быть Поручик Ржевский со своими неизменными плоскими шуточками, которые казались смешными лишь ему самому, или, что ещё хуже, Недолеченная Дама, которую хлебом не корми — дай присесть на уши хоть кому-нибудь и рассказать о своих бесконечных болячках. Большинство учеников и учителей прогоняли Даму Дрыгус-Брыгусом, даже не дожидаясь начала её нытья, но Лика не могла так поступить, даже зная, что это лишь раззадоривает неуёмного призрака. Она почему-то жалела этот дух давно умершей подруги Татьяны Лариной. Убегать сейчас из своей комнаты было так глупо… Но поступить по другому она почему-то не смогла. Зудильник Алисы, её соседки по комнате, в очередной раз поймал какую-то лопухоидную радиоволну, и с самого утра в комнате звучали рождественские и новогодние песни. Что было совсем не удивительно — уже с начала декабря всю школу охватило настоящее предновогоднее безумие. В Зале Двух Стихий стояли пушистые и пахнущие лесом ёлки, украшенные сверкающими игрушками, а почти все ученики, кроме, разумеется, Шурасика, забив на учёбу, обсуждали предстоящий новогодний бал-маскарад и делились друг с другом идеями костюмов и предположениями, что же будет на праздничном столе? Даже учителя относились к урокам сравнительно мягче — не так сильно наказывали за невыполненные домашние задания и гораздо меньше нагружали на самих занятиях. В воздухе всё было пропитано духом наступающего веселья. Поэтому сперва Лика была рада музыке, напоминающей о предстоящем торжестве — она любила волшебный зимний праздник. Ровно до тех пор, как не заиграла очередная песня. Hark how the bells, Sweet silver bells, All seem to say, Throw cares away… При первых же звуках уже привычный, но всё ещё необъяснимый ужас холодными мышиными лапками пробежал по её спине, буквально заставив бороться за каждый вдох воздуха. — Выключи это сейчас же! — подскочив на кровати, которая жалобно скрипнула от столь резкого движения, с какими-то истеричными нотками крикнула Анжелика. Соседка удивлённо уставилась на неё и щелкнула пальцами, отключая музыку. — Ты чего, Лика? — поражённо спросила она. — Нормальная же песня. — Н-не знаю… — девушка закусила губу. Она никогда не понимала, что такого в этой песне заставляло её так себя вести. По какой-то необъяснимой причине именно эта рождественская песня пугала её с самого детства. От ужаса хотелось свернуться клубком, зажать уши и даже кричать, лишь бы заглушить её. Пробормотав что-то о том, что ей срочно нужно взять у Абдуллы книгу по зельям, Лика выбежала из спальни, хлопнув дверью. Оставаться в комнате с Алисой, смотревшей на неё с вполне обоснованным непониманием, было выше её сил. — Блядство… — снова проворчала девочка, опускаясь на покрытый слоем пыли стул, невесть зачем стоящий в конце коридора, завершающегося глухой стеной, на которую не подействовал даже Туманус Прошмыгнус. Значит стена была кем-то заговорена. Интересно, кем и зачем? Вздохнув и поджав ноги, Лика погрузилась в свои воспоминания.

***

Время до детского дома она помнила очень плохо, в памяти остались лишь какие-то обрывочные воспоминания, по большей части — звуковые, только иногда с вкраплениями каких-то визуальных образов. Она помнила тихую песню про воробушка, который должен стать орлёнком, которую пел ей печальный отцовский голос. Помнила резинового серого котёнка с обкусанным ухом, который издавал резкий писк, если сдавить его достаточно сильно. Помнила скрип дверных петель, который всегда извещал о том, что сейчас войдёт отец и, подняв её на руки, подбросит почти до потолка. Помнила топот множества ног, плач старушки, лицо которой стёрлось из памяти, церковные песнопения и хруст, с которым лопаты пробивались сквозь снег и замёрзшие пласты земли. Уже после, когда ей было десять, в детский дом пришла женщина, пожелавшая поговорить с ней наедине. Они сидели в пустой классной комнате и Лика наивно предположила, что её хотят удочерить. Боже, какой же глупой она была! Женщина представилась Елизаветой, сказала, что она была сводной сестрой её отца. Что мать Лики умерла при родах и мужчина, несмотря на все уговоры семьи, взялся воспитывать дочь в одиночку. И вполне успешно справлялся с этим, пока девочке не исполнилось четыре года. Несчастный случай — так Елизавета это назвала. Отец шёл с работы поздно вечером, когда, поскользнувшись на льду у дорожного перехода, не удержался на ногах и скатился прямо под колёса проезжавшей на разрешающий сигнал светофора машины. Смерть была мгновенной, водителя судили, но больше для следования закону, ведь всем было понятно, что его вины в этом нет. К тому же, он не пытался скрыться, хотя дома его ждала семья и свидетелей не было — из-за позднего времени, темноты и мороза на улицах не было никого. Но всё же он сразу остановился, добежал до ближайшего магазина и попросил вызвать скорую и полицию. Он не пытался отрицать свою вину, которой, в общем-то, и не было вовсе — он был прав во всех своих действиях. Полиция немного потрепала коммунальные службы, допустившие опасную наледь у самого перехода, но там так долго искали виноватых, спихивая ответственность с одного на другого, что в конце концов все труды канули в Лету. Она — Елизавета — не могла забрать девочку к себе — у неё самой было три ребёнка и свинтивший в закат муж, с которым она развелась, если можно так сказать, заочно. — Зачем Вы пришли? — спросила тогда её Лика, глотая слёзы. — Чтобы ты знала — родители тебя не бросили и они тебя любили. Любили больше, чем кого-либо в этом мире. Напоследок Елизавета отдала девочке медальон в виде сердечка. Он раскрывался и внутри были маленькие фотографии мужчины и женщины — её родителей. Изначально его забрала себе бабушка — мать её папы — в память о погибшем сыне, но теперь, после смерти старушки, Елизавета решила, что он по праву принадлежит Лике. Этот медальон стал главным сокровищем девочки. Слова Елизаветы ей очень помогли — теперь Лика не обращала внимания на слова других ребят, дразнивших её тем, что родители отказались от неё, что она никому не нужна. Как ни странно, чаще всего так дразнились именно те, кого родные действительно бросили или сдали в детский дом. Наверное, они так делали, чтобы не чувствовать брошенными только себя. За неё даже заступиться было некому — подругами она не обзавелась, предпочитая проводить время за книгами или рисованием.

***

Внезапно под свитером девочки что-то зашевелилось и из-под полы вылезла Чучундра. Нет, пожалуй, один друг у неё всё же был. Лика невольно улыбнулась, вспомнив, как впервые «познакомилась» с Чучундрой.

***

В детском доме, на уроке шитья, дети должны были смастерить щенка. То, что получилось у девятилетней Лики, меньше всего напоминало собачку. Как, впрочем, и любое другое известное науке животное. Кособокое, почему-то всего на трёх лапах, с ушами разных размеров и разноцветными глазами существо, получившееся у неё, вызвало в классе гробовое молчание. — Анжелика, скажи, пожалуйста, что это за чучундра у тебя получилась? — спросила её перед всеми мама Тамара, брезгливо держа тряпичное чудовище за ухо двумя пальцами. Группа ожидаемо грохнула со смеху, пока Лика стояла с полными слёз глазами, опустив голову. Ей эта игрушка казалась самой лучшей, самой красивой и милой, что она когда-либо видела. — Это Чучундра, — всхлипнув, еле слышно прошептала девочка. Строго шикнув на хохочущих ребят, мама Тамара вернула игрушку Лике и улыбнулась. — Ну, чучундра так чучундра. Но в следующий раз постарайся следовать инструкции. Ведь мы делали щенков. Так Чучундра стала её первым и единственным другом. Преимуществ у необычной игрушки была масса. Во-первых, никто не просил её поиграть — зачем кому-то такое чудовище, когда есть много других игрушек, которые были на порядок лучше. Во-вторых, она была достаточно небольшой — примерно с ладонь взрослого человека — и Лика могла без особых проблем носить её с собой повсюду. В-третьих, несмотря на то, что она была сшита ребёнком, которым девочка тогда являлась, она оказалась на удивление прочной. За всё время у Чучундры не порвалась ткань, не разошлись швы и не оторвались ни лапы, ни уши, ни глаза. И, наконец, в-четвёртых, её невозможно было потерять. Последний пункт удивлял как саму Лику, так и всех остальных, но об этом, по какой-то необъяснимой причине, никто никогда не говорил. Доходило до абсурда. Например, однажды ребята, чтобы довести Лику до слёз, отняли игрушку и перебросили её за забор через решётку прутьев. Игрушка плюхнулась в грязную глубокую лужу и казалось, что была потеряна навсегда. В тот день девочка прорыдала до самой ночи. Не помогло ни показательное наказание обидчиков, ни предложения взять себе любую другую игрушку. Мама Анна даже вышла за территорию детского дома, чтобы принести и постараться отмыть это грязное чудовище, но оказалось, что игрушки уже нет. А наутро, когда всю группу будили к завтраку, Чучундра оказалась рядом. Она лежала на подушке рядом с Ликой. Но даже не это было самым удивительным — на игрушке не было ни капли уличной грязи, но пятна, которые когда-то случайно посадила сама девочка, оказались на месте. Пятно от протёкшей однажды ручки на левом ухе, несколько росчерков фломастера, когда она пыталась зачем-то нарисовать ей усы, след от синей краски на спине. Если предположить, что игрушку нашли мамы и постирали, чтобы вернуть девочке, эти следы тоже должны были исчезнуть. А тот случай, когда игрушка случайно выпала из окна автобуса, который вёз детей в летний лагерь? Лика просто хотела показать своей тряпичной подружке, как они едут, и не удержала в руках. Разумеется, несмотря на слёзы девочки, никто не собирался останавливать и разворачивать автобус, чтобы поискать потерю. По прибытии в лагерь, Чучундра оказалась на кровати под одеялом. И в это было просто невозможно поверить — ведь девочка сама выбирала, в какой спальне будет жить и на какой кровати спать. Когда она откинула одеяло, чтобы застелить кровать постельным бельём, все в комнате столпились вокруг вскрикнувшей от удивления Лики. — Колдунская у тебя Чучундра, Анжелика… — сказала тогда Марина — одна из соседок. — Может, её на костре сжечь? — Свои игрушки сожги, если тебе не жалко, — буркнула Лика в ответ, прижимая найденную подружку к груди. — Чучундра просто любит меня, поэтому всегда возвращается. Переломным моментом в жизни девочки стал глупый детский мультсериал «Ох уж эти детки!», который смотрели практически все в детском доме, не зависимо от возраста. Именно тогда к ней прилипло прозвище Анже́лика, в честь вредной и противной девочки из этого мультика. Казалось бы, глупо в 12 лет обижаться на подобное, но Лику это просто выводило из себя, и именно это давало ещё больше поводов для насмешек. Однажды ночью она лежала в кровати, зарывшись в одеяло с головой, и тихо, почти бесшумно, шептала в тряпичные ушки Чучундры свои обиды. Это было, можно сказать, её ритуалом — высказывать игрушке всё, что было у неё на душе. — Ну, так дала бы одному в нос — все бы сразу отвалили! — раздался вдруг в ответ недовольный голос. Лика подавилась очередными словами и застыла, приоткрыв рот. Чучундра выбралась из-под одеяла, встряхнулась и посмотрела на неё. — Вот ты всё жалуешься, жалуешься... А взяла бы и один раз треснула по зубам с размаху. Ну, наказали бы тебя. Зато никто бы не полез больше, — игрушка склонила голову, посмотрев на девочку разноцветными глазами. — Ты… Ты разговариваешь? — от неожиданности брякнула Лика очевидный факт. — Как слышишь, — Чучундра потопталась по подушке и легла рядом с лицом девочки. — Почему же ты раньше молчала? — тихо прошептала Лика. — Терпела, — Чучундра фыркнула. — Но теперь мне надоело. Ты всё терпишь, плачешь и мне рассказываешь. А могла бы постоять за себя хоть раз. — Чтобы меня в ответ толпой побили? — девочка пожала плечами. — Ещё и накажут потом. — Накажут, — не стала спорить игрушка. — И пусть накажут. Посидим в кладовке пару часов. Ты же любишь, когда ты одна и никто не достаёт. Лика помолчала, обдумывая всё, что услышала. Одиночество она действительно любила, это было гораздо лучше, чем быть в окружении злых детей и строгих мам. Возможно, Чучундра и права. Стоит хоть раз рискнуть и постоять за себя, хоть это было совершенно не в её характере. — Я попробую, наверное… — задумчиво протянула она, погладив игрушку по голове. — Вот и хорошо. А сейчас спи. Но попробовать ей не удалось. Следующим утром она, привычно обнимая Чучундру, проснулась на диване в кабинете академика Сарданапала — пожизненно-посмертного главы школы для трудновоспитуемых волшебников Тибидохс. Дружелюбный толстячок с невероятно длинной бородой и живыми усами рассказал девочке, что она волшебница и её дар проявился только сейчас, потому её и телепортировали в эту школу. Что в детский дом Анжелике больше не придётся возвращаться, потому что теперь она будет жить здесь. Что волшебники живут особняком, вдали от лопухоидов — людей, которые не обладают магией. И что она зачислена на Светлое отделение, как белая волшебница. Сарданапал вручил ей перстень, объяснив, что он — один-единственный на всю жизнь. Перстень, на удивление, оказался впору. Красивый, со светло-голубым, почти белым, совсем как её собственные глаза, камнем в центре, обрамлённым крыльями, как у птицы. При колдовстве он выпускал яркие и трескучие зелёные искры. Несмотря на свою красоту, перстень Лике не понравился. Ей вполне достаточно было «ангельских» имени и фамилии — Анжелика Ангелова — так ещё и перстень оказался с крылышками. Но, как оказалось, не волшебник выбирает себе кольцо, а наоборот. И с этим пришлось смириться. Лику в тот же день подселили к Алисе — тоже 12-летней девочке со Светлого отделения. С самого первого дня Алиса честно пыталась стать подругой своей соседке, но Анжелика дала чётко понять, что ей это не нужно. Разумеется, они общались с соседкой по комнате, иногда вместе делали домашние задания, обсуждали какие-нибудь передачи, которые слушали или смотрели по зудильнику, или драконбольные матчи. Но дружбы в полном понимании этого слова между ними не было. Вот уже два года, как она учится в Тибидохсе. Сказать, что она тут счастлива, Лика не могла. Конечно, тут было лучше, чем в детском доме, но… Но она не смогла стать первой ученицей, как Шурасик или Катя Лоткова. Не была эффектной и привлекающей взгляды, как Гробыня Склепова. Не играла мастерски в драконбол, как Таня Гроттер или Баб-Ягун. Во всём, что она делала, она была твёрдым середнячком, так называемой серой массой. Живая игрушка тоже никого не удивляла, ведь тут были ребята и с более интересными дарами. Внешность у Лики тоже была заурядная. Разве что волосы выделялись — густые, пронзительно-светлые, сверкающие на свету, как свежевыпавший снег, и к тому же завивающиеся в крупные локоны, волной спадающие по спине. Но этого практически никто не видел, кроме Алисы или Чучундры. Анжелика всегда собирала волосы в две косы, объясняя это тем, что они ей мешаются. Но на самом деле, она их стеснялась — по сравнению со всем остальным они уж слишком сильно выделялись. Глаза девушки напоминали ледяные осколки — светло-голубые, почти до белизны — они порой создавали впечатление, будто у неё совсем нет радужки, только зрачки на светлом фоне. Многих с непривычки это даже пугало. Фигура… Она была, что называется, кожа да кости. Любая одежда висела на ней мешком. Даже сейчас, в 14 лет, когда должны были начать формироваться женственные округлости в определённых местах, она продолжала выглядеть скелетом, обтянутым кожей. Именно поэтому Лика отдавала предпочтение мешковатой одежде — она создавала хоть какую-то видимость объёма. Драконбольные тренировки её совершенно не прельщали, более того, девушка так и не смогла побороть страха высоты, несмотря на страховочные заклинания, поэтому попасть в сборную она не стремилась. Но сами драконы ей нравились. Величественные, прекрасные и умные создания. Чаще всего, присутствуя на матчах или тренировках в качестве зрителя, Лика не следила за игрой, а делала наброски в обычном лопухоидном альбоме для рисования обычными лопухоидными карандашами, без магии и ещё каких-либо других ухищрений. В её коллекции рисунков были Кенг-Кинг — дракон команды Невидимок, Тефтелет — дракон бабаев, Гоярын и его сыновья-подростки, Пифон — дракон муз. Иногда она рисовала драконов, которых придумывала сама. Несколько рисунков она даже подарила Тарараху — сентиментальный питекантроп был тронут до слёз, ведь драконы были его любимцами. Как, впрочем, и все магические существа. Не удивительно, что Лике нравились его уроки. Как, пожалуй, и многим на Светлом отделении. А ещё к Тарараху вполне можно было зайти в свободное от занятий время, даже без приглашения и предупреждения. Там можно было посидеть и нарисовать то или иное волшебное существо, оказавшееся у него на лечении. Чучундре тут тоже нравилось, она порой вела лёгкие беседы с преподавателем, пока Анжелика рисовала, сидя в уголке.

***

— Опять жалеешь себя? — ворчливо спросила Чучундра, удобно устроившись на коленях девочки. — Не то чтобы… — Анжелика пожала плечами. — Просто… Понимаешь, Чучу, я снова услышала ту песню. Накричала на Алису ни за что. — Ты так её боишься… — игрушка склонила голову набок, показывая задумчивость. — Может, тебе стоит попросить совета у Абдуллы или Медузии? Вполне возможно, что они знают какое-нибудь заклинание, которое поможет тебе узнать, что тебя пугает. — Ага, только этого мне не хватало! — фыркнула девочка. — Я знаю, что они мне скажут. Чтобы я больше думала об учёбе и тогда не будет времени на глупые страхи. — А Ягге? — Чучундра приподняла одно ухо, на котором красовалось пятно от протёкшей ручки. Лика задумалась. О Ягге она и правда не подумала, хотя мудрая колдунья могла дать действительно неплохой совет. — Ты права, Чучу, — девочка встала со стула, посадила игрушку себе на плечо и отряхнула запыленные джинсы. — Давай сходим к Ягге. Главное — чтобы Ягун не крутился там… — У твоего Ягуна тренировка по драконболу в полный рост. Перед Новым Годом матч, если ты забыла, — напомнила Чучундра. Анжелика кивнула, соглашаясь, и пошла по коридору в сторону магпункта.