Демоны встречают меня как друга

То, что произошло, никто не обсуждает. Не Клариса, которая мельком увидала как пыхтят капралы издалека. Не Ник, который давно заметил пылкие взгляды техника в сторону ботана. Не Джейсон, которому все уши проел сначала Ник, а затем, по возвращению в храм, еще и Клариса. Не Джоуи, и уж тем более не Мервин. Все пятеро, обсуждая все остальное — например, как заминировать стены или забаррикадировать проходы — находят радиопередатчик. И вот тут папка Мервин вступает в игру. — Вам, ссыкунам, я такое не доверю. Одна фраза, которой сказано все. Никто не спорит. Все разбредаются по своим делам, оставив капрала копаться в технике. Джоуи отходит недалеко. Держится близко, но не слишком. Все еще не понимает, что чувствует, что чувствовал и что будет... Особенно, когда они наружу выберутся. Капрал Гомес надеется, что «когда», а не «если». И Нейтан снова замечает это подавляемое нытье на расстоянии. Чертыхается про себя, уткнувшись в передатчик. Передернули ведь тебе — что, не хватило? Послать сигнал удается. А еще — пошугать местных иракцев. Задрали уже караулить хуже вампиров. Что шоколадный, что дрочер на патриотизм стреляют хорошо, но недостаточно: радио выводит из строя противник одним выстрелом. Еще до того, как Мервин четко расслышал ответ с той стороны. Хватается сам за глок, пытаясь пристрелить этого сукиного деда. Но твари внизу заставляют пробираться через пули иракца обратно в храм. А там и «Альфа-суку» встретить. Вот так невезуха за невезухой! — Не время по муженьку сопли распускать, шевелись давай! — подгоняет ее Нейтан, прикрывая тыл. Сбежать от прорывающихся демонов удается, но ненадолго — до ближайшего поворота, за которым скрываются другие демоны, правда без крыльев. Слово за слово, и вот уже Мервин стоит с ухмылкой, наставив дуло пистолета прямо в висок араба. А араб боится, дрожит. Кажется, его недавно видел Никки. А теперь на него странно смотрит Джейсон. Они что там, пока мины ставили, бедного Салима — кажется, его так зовут? — прижали и тройничок устроили? Подумать, как и спросить, времени нет: вампиры зажимают их в кольцо, из которого не так-то просто выйти. Вон того же Колчека, например, таскает за шкирку вампир. А сержанта выкидывает куда-то вдаль мощная лапа зверюги. Нейтан, почувствовав, что пахнет жареным, в последний момент хватает за шиворот рвущегося в бой спасать своих Джоуи и выбегает с ним из зала с костями. — Пусти! — Хочешь стать их десертом? После офицера «под соусом бешамель» и арабских щечек с жидкой приправой? Жми, Гомес! Гомес сопротивляется. До момента, когда ему самому чуть не прилетает по щам лапищей. Нейтан его, конечно же, спасает. Но урок усвоен с первого раза — беги, пока есть чем. В пещерах вновь становится тихо. Пыль оседает, закрывает следы. По оставшимся пытается пройти Салим. Пытается отыскать хоть кого-то. Уже не только своих, но и чужих. Главное не тех, что без раздумий нападают и рвут на части. И вот, заприметив знакомую рожу в кепке, думает: этот к каким относится? Понять не успевает: эта рожа ему дулом в лицо тычет. И еще светит прямо в глаза. Никакого уважения. Пара переброшенных фраз — и вот они снова, но теперь вдвоем, идут по бесконечно темным коридорам. Приглядываются не только к темноте, но и к друг другу. Салиму кажется, что американец переигрывает с прижиманиями в узких проходах. В одном из таких они застревают. Прям конкретно! И жопой, и бошкой. — Надо ползти, — предлагает любитель смотреть телевизор. — Чтобы окончательно застрять? — парирует любитель читать книги. — А у тебя какие идеи? — Надо назад идти. — Прикалываешься? Нам эти твари на пятки наступают. — А ты их что, боишься? — Вот еще! Ты сам их боишься! — وخز — Чего? — .... Оба лейтенанта прислушиваются к вечной темноте. Наконец-то ничего не слышат: не криков о помощи, ни мольбы о скорой кончине. Не рева или уже знакомого трекота. Нет, уже остоебавшего трекота. Который теперь и по ночам будет сниться. Джейсон делает пару рывков вправо, пытаясь прорваться через этот чертов тоннель. Но, коснувшись пару раз своим пахом паха иракца, понимает: он себе тут даже могилу не выроет, если продолжит те же телодвижения. Уже вон испарина проступила. И совсем не от тесного и тухлого помещения. — Фух. И зачем я только с тобой сюда полез? — пытается глубоко дышать Салим, повернув голову в сторону так сильно, что шея у немолодого мужчины аж хрустнула. Так сильно он не хочет видеть вечно недовольное ебало американца прямо перед собой. А американец, тем временем, уже не только пахом в него тычется. — Хах! Вам не впервой во всякие жопы ради своих долбанных идолов залезать. Харош скулить! — «Вам» это кому? — вопрос как вызов. На который в любой другой день Джейсон Колчек ответил бы без раздумий. Вот только не сейчас и не здесь, где у него два способа помереть. Либо засыпать себе не только штаны песком, но и горло, задохнувшись. Либо получить сначала в лицо, а затем и затылком об стену, удар по голове. Второй вариант интереснее: так хотя бы он истечет кровью и привлечет сюда стаю голодных тварей, которые сожрут и его труп, и иракца вдобавок. Поэтому Джейсон, усмехнувшись, отвечает. — Ставлю месячную зарплату, вы этих монстров специально развели, чтобы нас, американцев, со своей земли вытурить! А заодно и все остатки цивилизованной демократии! — «Со своей земли» — это ты верно подметил, — язвительно улыбается ему в ответ Салим. Сил уже изображать из себя благовоспитанного нет. Рассмеяться вдоволь не позволяет вновь услышанный во все уши звук. До боли знакомый: и ментальной, и физической. Уже родной трекот, знаменующий поиск новых жертв поблизости, отдается болью в висках и ранах Салима. Он еле-еле, как позволяет ему пространство, пятится назад, когда видит приближающуюся черную лапу впереди. Пока не близко, в паре метров. Но с каждой секундой приближающуюся все ближе и ближе. Она останавливается прямо перед покрытым потом лицом Джейсона, скребя своими когтями по разваливаюшимся стенам. Салим молится, что если вампир сейчас разнесет этот узкий проход, то пусть их завалит вместе со всеми чудовищами поблизости. Но Аллах его не слышит. Вампир, вытащив лапу из маленького тоннеля, начинает искать выживших в другом направлении. Расслабляться тоже не дает: оба лейтенанта все еще монстра слышат. Слышат все: и шаги, и звон когтей. И снова этот трекот. — Надо валить, — уже сам шепотом предлагает Джейсон. За все время, пока чудовище их пыталось нащупать, он тысячу и один раз успел пожалеть, что не послушался пару минут назад иракца и не пошел назад. Но вслух он об этом не говорит. Конечно же. Иракец кивает. Дважды повторять не надо. Аккуратно движется вправо, обратно ко входу в этот маленький тоннель. Пытается осветить себе путь еле живой зажигалкой. В ней вот-вот закончится бензин. Благо хватает, чтобы добраться и вылезти. Уже хочет было на радостях завернуть в ближайший поворот и съебаться, как вдруг понимает: что-то давно он не слышал хриплого сопения и чертыхания по делу и нет сзади. Оборачивается и видит, что глупый америкашка наконец-то доевыебывался. Застрял в тонелле. И теперь как таракан пытается вылезти из подземного коридора, ухудшая положение своими действиями: от его шебуршения стены еще больше трескаются. Еще больше сужают проход. Зрелище поистине комичное. И Салим впервые за все их взаимодействие не сдерживает эмоций. Даже не прикрывает раскрывшийся в улыбке рот ради приличия. — Хули ты ржешь? — замечает бесячую, похуже этих монстров, ухмылку араба. — Сам бы в такой ситуации мог оказаться! — Нет, не мог, — бесстыдно отвечает ему Салим, по-ребячески выставив руки в боки. — Я не такой жирный. — Ой, блять, заткнись! По правде говоря, Джейсон бы предпочел сейчас быть и жирным, как Мервин. И накаченным, как Ник. Любое бы оправдание зашло. Но только не настоящая причина. Которая крылась в том, что за время ужиманий в тесном помещении с иракским солдатом, у Колчека просто-напросто случилась эрекция. Которая теперь самым неприятным образом утыкалась в стену напротив через штаны. И не позволяла сделать даже малейшего шага в сторону без риска потерять последнее достоинство в глазах противника. У Салима нет времени на это безобразие. Совершенно не подозревая об истинном поводе новой порции пота на лбу американца, иракец аккуратно пролазит обратно в тоннель и начинает дергать парня за жилет, пытаясь расслабить ремни и сдуть одежду. Отчего делает Колчеку только хуже: тот прокусывает щеки и закидывает голову, чтобы араб не увидел его раскравнейшие щеки и тяжело дыхание. Да, даже когда вокруг одна темнота и тусклый свет где-то там впереди. И только когда Салим откровенно начинает его трясти, хватается за мужчину, чтобы остановить. Еще парочка таких резких движений, и иракец как минимум сорвет ему уздечку о шуршащие камни. — Ебать, хорош! Ты только хуже делаешь! — Я хоть что-то делаю, — огрызается Салим. Продолжает. — Я сказал остановись, блять! Ты ломаешь мой член! Сначала Салим не понимает. Думает, это какой-то американский сленг, означающий что-то вроде «Ебешь мне мозги» или «Несешь херь». Но стоит ему опустить взгляд, и до Османа доходит. Очень хорошо доходит, учитывая длинну агрегата, что американец прячет все это время в штанах. — Серьезно? — аж раздраженно фыркает на него иракец. — Только не говори, что у тебя на вампира встал. — Да не на вампира у меня встал! — плюется в ответ американец. — Черт, просто заткнись, ладно? Такое бывает. Ты ведь мужик, чего я тебе объясняю? — Со мной такого не бывает, — опустив наконец руки, Салим садится рядом с ним на корточки. Сжимает в руках свой лом и осматривает выход из тоннеля на предмет незванных гостей. Пока никто не прибежал на хныканье американца. — И чего ты, блять, уселся? Сука, Колчек. Тебя то не трогай, то растилай перед тобой шелковые ковры. У Салима уже нет сил и желания потакать его тупизму или хамству — сами подчеркните подходящее. Поэтому он просто мотает головой, объясняя как можно короче и понятнее. — Жду, пока твой... ты понял, успокоиться и даст нам продолжить путь. — Хуй. Это называется хуй. Член, пенис... ты английский по детскому букварю учил? — А ты, видимо, по порносайтам. Очередная перепалка в очередной раз заканчивается ничем. Оба мужчины, погруженные в свои мысли, замолкают. Салим, погруженный в мысли о том, как отсюда выбраться, с целыми частями тупого американца. Хотя тот же рот не мешало бы сейчас зашить. Джейсон, погруженный в мысли о том, как красиво, все-таки, сейчас сидит на корточках Салим. Воображение дорисовывает его в той же позе, только стоящего на коленях. Руки лежат на дрожащих бедрах лейтенанта, в то время как пухлые губы обхватывают головку, слегка посасывая. Нет, Салиму бы Джейсон затащил прямо по самую глотку. Чтобы он, сука, аж слюнями начал захлебываться, пока вдувает щеки. Пока американец его в гортань долбит. Черт. От этих мыслей Колчек еще больше твердеет. Теперь член напоминает ту самую сталогмитскую глыбу. Морпех шуршит рукой, пытаясь добраться до пояса. Но от этого движения лишь получает больше песка зашиворот. Запястье правой руки в выкрученном положении застряло где-то впереди, в еще более узком проходе. В то время как вторая рука держала пару острых камней сверху, что стремились свалиться на их головы все это время. Идеальное положение: прям бери Колчека и еби со всех сторон, пока он скрючившийся стоит. Колчек и сам не прочь. Трется в итоге пахом о все еще трескающуюся стену. Но от этого ощущения совсем не приятные. Даже наоборот. Так они никогда не выберутся. Джейсон пытается думать о менее привлекательных вещах — политике, глобальном потеплении, бабушкиной стряпне — о чем угодно, лишь бы взять свое глупое тело под контроль, но это не помогает. Каждое, даже малейшее движение, вызывает у него все теплее и теплее ощущения внизу живота, заставляя пресс напрячься. А редко брошенные взгляды иракца в его сторону так вообще заставляют еще больше скукожиться. — Расскажи мне что-нибудь, — внезапно просит его Джейсон. Просит не о том, о чем хочет. Но все же. — Что? — устало спрашивает Салим. — Что угодно. Любую скучную хуйню. Салим устало и раздраженно трет виски. Этот америкашка напоминает его сына. Когда ему было лет восемь, и он конючил из-за того, что молния на кофте заела. Или мороженое слишком сладкое. А этому парню сколько... Лет двадцать? Тридцать? Достает пачку сигарет. — Хочешь покурить? Теперь Джейсон раздраженно вздыхает, демонстративно закатывая глаза. Не зная Салим, что Колчек имеет за собой опыт из веществ похуже, назвал бы его лицемером. А раз иракец не знает, то можно повыебываться. — Засунь себе их в жопу, — бурчит лейтенант, снова тщетно двигая телом. Стояк не смягчился ни на йоту. Аллах, за что ему такое наказание? Араб про себя думает, что делать: сидеть дальше, читая про себя молитвы о скором освобождении? Или встать и решить дело за пару секунд? Ну, может быть, не за пару. Хотя... в таком состоянии понадобится и доля секунды. Встает. Видит, как расширяются глаза Джейсона, когда он решительно подходит. — Ты... ты че задумал? — лейтенант даже не обращает внимание на проявившееся заиканье, с котрым он попрощался еще в детстве. Затем издает сдавленный стон, разрываясь между возмущением и унижением. Когда Салим без объяснения причин начинает расстегивать его ремень. Воздух, которого и так мало в этом блядски узком помещении, и вовсе пропадает из легких Колчека. И Джейсону приходится хватать его остатки ртом. Пока иракец стягивает в сторону последнюю преграду между ними. Хорошо, что их сейчас никто не видит. Ни мама, которая бы за сердце схватилась — ее сын не перестал быть геем. Не Ник, который бы потом потрунивал до конца жизни. Не тот же, сука, Мервин. Который нихера бы не понял. Ох, как же Колчек ошибался. Он испытывает неоспоримое облегчение, когда чувствует прохладный воздух на обнаженной коже. Сказывается томительное ожидание в этих чертовых пещерах на этой заебавшей уже всех и вся жаре. И как только арабы переносят ее? Лейтенант протяжно стонет еще до момента, как потная рука другого лейтенанта обхватывает его ствол. Даже не сопротивляется. А хули толку? Не сигареты ведь. Так сильно не скроешь нужду. — Не пялься только, — бормочет он, все еще стараясь говорить тихо. Авось вампиры за углом услышат и тоже насмех его поднимут. Салим многозначительно кивает, не желая доставлять морпеху еще больше поводов краснеть и потеть. Тут и так слишком жарко. Даже плевать на разбухший член не надо: и так уже весь обтекает в поте и смазке. Рука иракца скользит по длине, как серфер по волне. Ловит также, но не волны, а вздутые вены и катышки от потертых трусов, которые забиваются под крайнюю плоть. И почему американцы так нарочито игнорируют гигиену? Мусульманин не понимает. Но кто бы его сейчас понял? Стоит и дрочит в пещере врагу. Все это время Колчек тщетно пытается восстановить дыхание. С каждым разом это становится тяжелее. Его руки сильнее прижимаются к стене пещеры в поисках опоры, пока он изо всех сил пытается сохранить самообладание. И, наконец, кончить. Непростая задача, откровенно говоря. — Блять... сука... Шепот напряженный, хриплый от недоверия и непосредственного ощущения. Он не может удержаться и бросает взгляд на руку Салима, прежде чем снова зажмурить глаза в смущении. И в попытке сосредоточиться. Может, напрячь мышцы жопы, чтобы поскорее это свершилось? Или наоборот расслабиться, чтобы все само как-то вышло? Колчек был не прям, чтобы экспертом по этой теме. Все само как-то всегда получалось, а тут... Его тело перестало слушаться. Осман же внимательно наблюдает за его реакцией. Боится сделать больно. Хотя пару минут назад очень хотелось. Теперь не хочется. Джейсон внезапно выглядит ранимым и уязвимым. Такого америкашку нет желания шпынять и под жопу пинков давать. Чтобы шел быстрее. Такого надо обнять и приласкать. Погладить по спине, а не только по члену. Движения араба, вместе с его мыслями, становятся мягче. Он уже не резко вздрачивает его хлюпающую кожу, а ласково проводить вниз и вверх. Чувствует пульсацию, подстраивает темп. И вот морпех издает горловой звук — что—то среднее между стоном и вздохом — когда Салим начинает откровенно поглаживать его. — Продолжай, пожалуйста, — тихо стонет он. Ненавидя то, насколько требовательно это звучит. Колчек с трудом сглатывает. Чувствует, как между трением и этой проклятой стеной нарастает жар. Он так близко, но не может добраться до цели. Балансирует на краю, но не может переступить его. Снова опускает взгляд между ними, наблюдая за тем, как его рука плавно скользит. Ох, как же Салим делает это красиво. Бережно, нежно. Будто гладить трескающийся хрусталь. От такого видения аж ком в горле встает. И еще больше — член. Джейсон не может этого вынести. Этого недостаточно. Нужно больше. И он ненавидит, что вынужден просить об этом. — Быстрее, — с трудом выдыхает он, не отрывая взгляда от его лица. Уже таращился без капли стеснения. Не до нее, сука, родимой. Иракец ускоряется. Весь тоннель заполняется скулящими звуками. Земля орошается липкой смазкой. Джейсон течет как сучка от его сначала неуверенных, а затем пиздец как уверенных движений рукой. Все его тело напрягается. Мышцы напрягаются так, словно вот-вот надорвутся. Голос так и вовсе срывается. — Господи, да! Не останавливайся.... Слова вырываются у него полузадушенными. От гордости уже не осталось и следа. Каждое прикосновение посылает искры удовольствия по спине. И заставляют отчаянно желать большего. Он балансирует на грани. Так близко, но все еще не там. Тяжело дышит. Звук запыхавшегося араба рядом — это все, на чем он может сосредоточиться в этот момент. Всего этого слишком мало. Каждое нервное окончание горит, как рождественская елка. — Пожалуйста. Еще. Пожалуйста, — умоляет он. Последние остатки достоинства только что были выброшены. Тем же вампирам на съедение. Все тело Джейсона вздрагивает от внезапного давления и ощущения — Салим берет его за яйца. Не хватает, как прошлые любовники Колчека. А нежно поглаживает, перед тем, как начать массировать. Семя внутри уже не пульсирует, нет. Оно накаливается, грозя раздавить всмятку собравшуюся вокруг кожу, чтобы освободиться. Сдавленный стон вырывается из морпеха, когда наступает долгожданный оргазм. Его спина выгибается, отталкиваясь от стены пещеры от чистого удовольствия. Пока сам хозяин все еще жмурит глаза, отказываясь пропустить даже одну взорвавшуюся звезду, вспыхшую перед глазами. — Черт! Черт... Уже не шепот, а сдавленный крик вырывается сквозь стиснутые зубы. Каждый мускул в нем напрягается, прежде чем, наконец, обмякнуть в руках Салима. Теперь он тяжело дышит. Лицо у него темно-красное. То ли от унижения, то ли от затяжного удовлетворения. Пока парень приходит в себя, Салим аккуратно, держа его одной рукой, аккуратно вытирает об это штанину вторую руку. Оставляя густые следы. Ну а что? Все равно он теперь ему должен. Колчек резко выдыхает, все еще приходя в себя от ошеломляющих ощущений. Он чувствует себя совершенно беззащитным — не только физически, но и эмоционально. Его голос звучит хрипло и тихо, когда он пытается взять себя в руки. Его руки, лежащие на мужчине, слегка дрожат. Прежде чем ему, наконец, удается снова встретиться взглядом с Салимом. — Просто... дай мне секунду. Морпех делает несколько судорожных вдохов, собираясь с мыслями. Оглядывает себя, слегка морщась при виде беспорядка на своей одежде. Снова поднимает глаза, замечая, что иракский лейтенант избегает смотреть на него прямо сейчас. И чего ты теперь стесняешься, Салим? Мысли в ахуе от того, что произошло. Заставляют покачиваться на месте и неловко застегивать штаны. Обрадоваться, затем пожалеть, и снова обрадываться. И так по несколько раз за пару секунд, пока Осман терпеливо дожидается возвращения американца в реальность. А когда американец наконец возвращается, то прочищает горло, пытаясь развеять повисшее в воздухе напряжение. И небрежно говорит. — Чего встал? Пиздуй давай. Мне уже тут дышать нечем. Ну ты и правда сука, Колчек. Даже больше, чем Рейчел.