silence

Иваидзуми терпит. Чувствует, однако, что из последних сил, — по виску стекает капля пота, и жилка на шее бьется слишком отчетливо. Сердце стучит в грудной клетке быстро-быстро, буквально трепещет, и челюсти сводит, когда у парня закладывает уши — он и сам не замечает, как сильно смыкает зубы. — Ива-ча-а-ан, — тянет ошивающийся рядом Ойкава, и Хаджиме поднимает на него тяжелый взгляд. Вот он — причина его страданий, человек, не только сводящий Иваидзуми с ума, но и выбивающий твердую почву из-под ног так часто, насколько это вообще возможно. Каждый. Чертов. Раз. — Ива-чан, расслабься, ты пугаешь людей, — шепчет Ойкава на ухо, подходя со спины, и Хаджиме снова ощущает, как начинают трястись его колени. — Ты слишком хмурый. — Ты же рядом, — тихо произносит Иваидзуми и даже не сразу замечает, что подается назад, следуя за обжигающим шею шепотом Ойкавы. — Ты сводишь меня с ума. — Ах, да? — Тоору совсем рядом — стоит уже лицом и опирается бедром на столешницу, скалясь во все тридцать два белозубой улыбкой. — Сочту за комплимент. Иваидзуми глубоко дышит, пытаясь отвлечься. Возбуждение горячими волнами перетекает по рукам и ногам, опоясывает торс и болезненными иглами вонзается в пах. Переходит на ягодицы и бедра, покалывает в икрах, и Хаджиме чувствует, что вот-вот — и рассыпется. Ойкава смотрит на него, а Иваидзуми знает, что тот все видит. Все подмечает, все ловит, будто лучший кэтчер столетия. Хаджиме для Тоору не то что открытая книга — зачитанный до дыр томик любимого поэта, и в этом есть лишь один плюс. Томик действительно любимый, изученный и всегда желанный. И почему Ойкава именно сейчас заведен настолько, что это чувствует и Иваидзуми, уже и сам сгорающий от возбуждения, он не знает. Просто ощущает это кожей, читает в каждом прикосновении и в каждом брошенном взгляде; каждый шумный вздох, кажется, пропитан несдержанностью и желанием сорвать лишнюю одежду. И Иваидзуми терпит. Терпит, когда Ойкава подходит еще ближе, облокачивается грудью на плечо, и в носу сразу начинает щекотать ненавязчивый, свежий запах геля для бритья. Терпит, когда чужие пальцы как бы невзначай дотрагиваются до запястья, но задерживаются на секунду около косточки. Терпит, ощущая тяжесть тела, скованного возбуждением. — Расслабься, — вновь шепчет Ойкава в самое ухо, наклоняясь еще ниже. Мимо, тискаясь и громко гогоча, проходят Ханамаки с Матсукавой, и это ни черта не помогает, — Иваидзуми вытягивается, как струна, сразу же прибавляя в росте пару сантиметров. — Опять зажимаешь его, Ойкава, — смеется кто-то из приятелей, но Хаджиме слышит краем уха и даже не предпринимает попытки ответить. Все его внимание сконцентрировано на Тоору, как из его движений моментально пропадает нечто опасное и притягательное, как его улыбка превращается в маску только потому, что они — не Ива-чан. — Не мог упустить такой великолепный шанс, — Ойкава улыбается лишь губами, не отстраняясь ни на миллиметр. — Идите, куда шли. Иваидзуми не слышит за играющей музыкой, делают ли друзья то, что сказал им Ойкава, но, судя по неменяющейся позе и отсутствию хоть каких-то эмоций, он просто ждет. — Эта вечеринка — полная дрянь. Влажная ладонь Хаджиме попадает в плен сухой и холодной руки Ойкавы — тот хватает быстро, переплетает пальцы, и тащит прочь из комнаты туда, где менее людно. Выбор небольшой — ванная встречает их излишним теплом и запахом арбузного мыла для рук. Музыку здесь практически не слышно, за дверью то и дело разносятся шаги других ребят, но Иваидзуми это не заботит. Только Ойкава, взгляд которого мерцает в приглушенном свете помещения. — И почему ты такой? — абсолютно точно риторический вопрос, ответ на который Хаджиме даже не пытался искать. Почему он какой? — Какой? — не зная, что сказать, спрашивает он и прикрывает глаза всего на секунду — просто перевести дыхание и осознать, что терпение кончается. — Такой… — тянет Ойкава тихо-тихо, но Иваидзуми прекрасно слышит, потому что слова уже опаляют его шею и скулы, оседая румянцем на коже. Тоору близко, вжимается бедрами со всей силы и чуть ли не рычит. — Так бы и съел тебя, Ива-чан.

BLVKES — Temptation

С губ слетает выдох. Грузный, пропитанный часовым напряжением, и оглушительный. Ойкава же бесшумный, оставляет на щеках легкие поцелуи без единого чмока, пробирается пальцами под край свитера, вынуждая Иваидзуми дышать еще громче. Лопатки врезаются в дверь перманентно, потому что Хаджиме дышит быстро и неглубоко, а Ойкава напорист и смел в каждом своем движении. Кусает за нижнюю челюсть, ласкает самым кончиком языка невидимые линии от зубов, заставляя хотеть большего. Иваидзуми наконец словно выходит из наваждения — прижимает Ойкаву к себе за талию и ловит мокрые губы смазанным поцелуем, меняя тем самым все, что окружает этих двоих. Тишину. Иваидзуми больше не терпит. Не может сдержаться, чувствуя вкус Тоору на языке, эту еле заметную горечь от текилы, скрытую приторной сладостью газировки. Не может сдержаться, когда под пальцами гладкий шелк кожи — огненный, манящий. Такой, что хочется все больше и больше, бесконтрольно и бесцеремонно врываться в этот жар, понимая, что сгораешь заживо. Не может сдержаться, когда понимает, как Ойкава тянется за поцелуем, когда Иваидзуми прикусывает его нижнюю губу, как он изгибается всем телом, меняясь на мгновение до неузнаваемости. Что теряет силу и контроль ровно в тот миг, когда Хаджиме смыкает зубы на его губах. — Тш-ш-ш, — губы, занимающие все мысли в данную секунду, маячат перед мутным взглядом Иваидзуми. Ойкава отдаляется и прислоняет указательный палец к губам в жесте, призывающем помолчать. — Но я ничего не делал, — Хаджиме оправдывается, не понимая, и обхватывает чужой палец в кольцо губ, отвлекая. Лишь бы сработало. — Ну, конечно, — Тоору закатывает глаза, но следует за Иваидзуми, — сгибает палец в чужом рту и надавливает на язык, толкаясь глубже. — Ты слишком громкий. Хаджиме не отвечает: теряется в провокациях со стороны Ойкавы, слишком увлечен, старательно лаская фаланги пальца в своём рту. Его собственные руки свободны, и это непозволительная сейчас оплошность, которую Иваидзуми пока не в силах исправить — мозг не успевает концентрироваться на нескольких задачах, предательски превращаясь в кашу от настойчивости Тоору. Кажется, будто с каждым новым движением пальцев Ойкавы разум отключается и возвращается в исходную точку — в воспоминания, где Хаджиме можно быть собой. Иваидзуми прикусывает подушечку большого пальца чересчур сильно, стонет от очередной волны чувств, и Тоору наваливается на него всем телом, тяжело дыша в губы. — Тише, Ива-чан. — Ты затыкаешь меня, даже когда мы одни. — Только потому, что ты такой милый, когда слушаешься меня, — Ойкава, кажется, тоже на пределе, потому что в его шальных глазах блестит пьяное безумие. Что-то в Иваидзуми замирает от этих слов. Нервы оголяются, выхватывая напряжение из воздуха, и дыхание сходит на нет — становится слышно шуршание одежды, биение сердца в ушах и музыку в соседней комнате. Хаджиме откидывает голову, упираясь затылком в дверь, и снова поддается безмолвным терзаниям Ойкавы. Закрывает глаза так крепко, будто ему больно, но на деле он просто не знает, как долго сможет быть таким… — Послушный мальчик. …послушным мальчиком для Ойкавы. Иваидзуми снова стонет от проскользнувшей в голове мысли, и его рот накрывают ладонью. — Тише-тише, Ива-чан. Сквозь пальцы дышать тяжело, и Иваидзуми вырывается из чужой хватки, отворачиваясь. Нечто, напоминающее раздражение, лишь распаляет. Одновременно хочется потакать Ойкаве, получая взамен только самое лучшее, и пойти на поводу у своих желаний. Быть громким, сексуальным, жарким — таким, чтобы все услышали. Но внутренняя борьба длится всего секунду — неважно, как сильно голосовые связки дрожат от напряжения, Тоору стоит этого. Каждого скованного движения, каждого сдержанного стона. — Такой сладкий, — мурлычет Ойкава в шею, явно наслаждаясь своим положением. — Ива-чан, ты прекрасен. Хаджиме чувствует его везде — как его рука нагло расстегивает джинсы и сжимает возбужденный член сквозь ткань нижнего белья. Чувствует жалящие поцелуи на ключицах и подпирающее колено между ног. Чувствует, как начинает кружиться голова, — он задерживает дыхание сам собой, и если это то, что нужно делать ради получения от Ойкавы всего происходящего, Иваидзуми готов не дышать вовсе. Однако стонет снова, кусаясь за губы и подаваясь навстречу необходимым прикосновениям, оглушает самого себя слетевшим с уст вскриком и каким-то образом прокручивает этот момент в голове еще раз. И пусть картинка в голове меняется — там Ойкава не такой категоричный и более милосердный, наверное, потому что наслаждается членом Иваидзуми совсем по-другому и сам трясется от захлестывающих его эмоций, — все же Хаджиме слышит там не только себя. — Будь хорошим мальчиком, — еле слышно произносит Ойкава сбитым голосом. — Потерпи ради меня, хорошо? — Все… — Иваидзуми правда пытается обуздать свои ощущения, рвущиеся наружу. — Все что угодно для тебя. — Хороший. Невозможно — так Хаджиме мог бы описать то, о чем просит его Ойкава. Невозможно не проваливаться, не исчезать в этой пучине, когда держаться не за что. Когда все, что окружает, пропитано насквозь, будто платок с хлороформом, и не поддаться такому наваждению невозможно. Когда умоляющий шёпот проникает в кровь вместе с кислородом, когда тело само готово подчиняться тому, что несёт изнеможение. Иваидзуми всхлипывает и закусывает губу крепче, не желая терять ни капельки наслаждения, которое даёт ему Ойкава. Нежные, но дразнящие касания к чувствительной плоти заставляют тело дрожать — ноги разъезжаются, пальцы цепляются за чужой рукав. По венам, кажется, течёт сироп, Хаджиме чувствует тягучесть в каждой клеточке, она делает конечности неподъемными и непослушными, и всё — абсолютно всё — в маленьком мире Иваидзуми принадлежит Ойкаве. — Я больше не могу, — мычит он, когда Тоору упорно продолжает ласкать одно и то же место на члене Хаджиме, добиваясь, вероятно, от второго полной прострации. — Можешь, Ива-чан, — Ойкава легко водит ладонью по всей длине, немного сжимая. — И сможешь всё запомнить, так? Чтобы когда мы остались одни… Он наконец шумно выдыхает через нос, выдавая внутреннее напряжение, и сглатывает, облизывая губы. — Чтобы ты из меня всё вытрахал. Это невозможно. Он понимает это лишь тогда, когда рука на его члене становится слишком скользкой. Когда низ живота начинает гореть огнем, когда Ойкава впивается поцелуем, стараясь заглушить облегченный стон, когда ноги подкашиваются, и только чужое колено между бёдер не даёт упасть на пол. Иваидзуми не терпит, хватая ртом воздух в коротких перерывах между глубокими поцелуями, продолжает постанывать, ведь прямо сейчас Тоору увлечён и позволяет быть чуточку несдержанным. Не терпит, ведь знает, к чему приведёт такое поведение Ойкавы. Яркий пожар — ненасытный и страстный, до безобразия жадный, заражающий своей жадностью тех, кто готов делиться собой. Не терпит, потому что терпеть Ойкаву невозможно. Можно только любить. — Я запомню.