better than any wine.

— сюр. — отнюдь! дюма раскачивался в кресле-качалке, затягиваясь хорошей папиросой. в его глазах читалась скука и желание поскорее покинуть это место, чтобы пройтись по его любимым нелюдимым улочкам и заглянуть в какой-нибудь второсортный бар. — быть такого не может. — рембо заколол волосы изящной японской заколкой с камелией и глубоко вдохнул запах, который исходил от папиросы. — ты мне не веришь?! артюр, это удар в самое сердце! — александр приторно театрально распахнул черные глаза и зачесал назад зелёные волосы. он уже около получаса пытался убедить рембо в том, что он нашел просто гениальную модель, и артюр несомненно должен на нее взглянуть. — ты же знаешь, что я не работаю с девушками. — уже, казалось, в пятисотый раз сказал рембо, начиная что-то бубнеть себе под нос. вероятнее всего, это были проклятия на каком-нибудь японском. — а я и не говорил, что это девушка, друг мой! — дюма подскочил с места, подлетая к другу со спины и обнимая того за плечи, — это модель. александр воодушевленно поправил съехавшие на кончик носа прямоугольные очки и шморгнул носом: хронический насморк. артюр, кажется, наконец заинтересовался, и именно это заставляло его друга вновь и вновь пытаться уговорить того прогуляться сегодня вечером. рембо вздыхает, заправляет карандаш за ухо и разворачивается на офисном кресле, складывая руки на груди. — кто он? — спрашивает он спокойно, лениво приподнимая бровь. — о, я знал, что ты сдашься! — вкрадчиво начинает дюма, выбрасывая остатки папиросы в пепельницу за спиной артюра, — его зовут поль верлен, — продолжает он, одним только голосом превращая это имя в нечто волшебное, — и он работает в «le dépôt». — заканчивает александр менее импульсивно, будто все возможности его харизмы ушли в выделение имени. — гей-клуб? — он приподнимает бровь, скептически рассматривая своего друга, который, в принципе, очень даже вписывался в атмосферу подобных заведений. — именно! рембо морщит нос. дюма от этого лишь хихикает. — почему бы тебе не забрать его, мой милый друг? — спрашивает брюнет, натягивая на кисти рук края мягкого свитера, поскольку мёрзнут они нещадно. александр всплеснул руками так, будто его друг совершенно ничего не понимает. — ох, мой милый артюр, ты даже не представляешь, насколько волшебным будет ваш дуэт! лёд и пламя, небо и земля, море и суша! о, боги, я в предвкушении! дюма совершенно точно не был человеком искусства, у рембо повернется язык назвать его циником. его работы — это его работа. хлеб материальный, если уж на то пошло. только вот артюр жил своей специальностью, что давало ему хлеб духовный, и александр ценил его работы по заслугам. пожалуй, именно поэтому он сейчас так тщательно старался впихнуть тому новую музу. рембо вздыхает, откидывая голову на спинку кресла. он размеренно трёт виски, пытаясь сосредоточиться на собственном сердцебиении. — артюр, у тебя работа не идёт, это не дело, — наконец спокойно добавляет зеленоволосый, засовывая руки в карманы брюк и пиная ногой один из многочисленных комков бумаги на полу, — подумай над этим и сообщи о своем решении. сегодня вечером я снова планирую идти в тот клуб, поэтому. . . присоединяйся. если захочешь. он покидает квартиру, оставляя после себя приторно сладкий запах одеколона, который заставляет рембо нехотя встать и открыть окно, пусть на улице и очень холодно: дышать-то совсем нечем. ••• александр дюма был человеком профессии, но человеком изменчивым. если уж быть совсем честным, то в его работах зачастую не было даже смысла, но это не мешало ему быть востребованным и богатым дизайнером. его слоган — «мои работы — облака — критик увидит издалека», мол, каждый видит то, что хочет. он черпал свое горящее вдохновение из подростков и представителей поп-культур. он любил зеленый цвет, папиросы и дорогие графические планшеты. он видел прекрасное в настоящем и актуальном. и, да, он был немного циничным. рембо же до сих пор не понимал, как он — холодный, нелюдимый и полумертвый — подружился с ним — ярким, общительным и живым. а ещё александр умел убеждать. и артюр легко поддавался на эти уловки. именно поэтому он сейчас стоит перед баром с яркими вывесками, чуть подрагивая от холода. — готов окунуться в пучину разврата и алкоголя? — игриво интересуется дюма, поигрывая бровями. — нет. — тут же отвечает рембо, резко вздрагивая всем телом. на самом деле, здание нельзя было назвать отталкивающим. изнутри доносилась приятная песня, которую наверняка пела какая-то молодая певица, и в целом было довольно тихо для общественного места вечером, но даже это пугало артюра, что уж там говорить о том, чтобы зайти внутрь. ветерок развивал длинные черные волосы, заставляя морщиться и посильнее укутываться в «бабушкинский свитер, который ты наверняка приволок из какой-то провинции». александр сделал несколько шагов вперёд, ожидая, что его друг последует за ним, но тот переминался с ноги на ногу, до последнего не желая заходить в эту обитель пошлости. — артюр, — подозвал дюма. его брови сошлись на переносице, показывая безграничное нетерпение их владельца, — пойдем. он заслуживает внимания. рембо вздыхает. у него в груди бешено стучит холодное сердце, от которого прямо сейчас откалываются целые ледники. артюру действительно нужно переступить себя, чтобы войти внутрь, пойти против своих принципов и немногих идеалов, которые тот бережет как зеницу ока. он делает шаг, другой, дыхание сбивается, и мужчина срывается с места, забегая внутрь, потому что в противном случае он бы просто развернулся и позорно капитулировал домой. в нос ударяет не сладкий запах коктейлей, а гребанная дурь. рембо (напоминаю, человек искусства!) может узнать этот запах из тысячи, потому он брезгливо морщится, зарываясь рукой в карман, чтобы достать платок, но ее перехватывают, цокая языком. — нет уж, друг мой. ты выбрался в люди, так впитывай атмосферу. — я не хочу впитывать такую атмосферу. — противится артюр и пытается всё-таки достать платок, чтобы приложить его к носу, но александр вырывает его из тонких пальцев, выбрасывая куда-то в толпу танцующих и явно пьяных людей. рембо стонет, закрывая глаза рукой и качая головой. он не готов к такой социализации. через долю секунды дюма уже растворился в толпе. артюр окинул взглядом помещение, с толикой пренебрежения осматривая двух парней, целующихся в углу. не то чтобы рембо был гомофобом, ему было абсолютно плевать, с кем там трахаются его окружающие, но лицезреть это на практике оказалось немного непривычно. он аккуратно и по стенке подходит к барной стойке, выдыхая. мысленно он уже придумывает, как будет отшивать парней, хотя, вряд ли к нему даже подой— — эй, сладкий! какими судьбами здесь? — артюр вздрагивает, поднимая голову. за барной стойкой стоит просто прекрасного лица юноша, при виде которого профессионально наметаная рука тянется за ухо, за карандашом, но его там, конечно, не оказалось, поэтому он просто с максимально идиотским видом заправил прядь длинных волос за ухо, выглядя, как максимально безнадёжная кокетка. юноша терял терпение. он нахмурился, сведя брови к переносице, и еле слышно хихикнул, оценивая неудавшуюся молчаливую попытку флирта, которой, как таковой, и не было. — так что, сладкий? — это обращение звучало приторно, тая на языке сахарной ватой из ближайшего парка аттракционов. рембо сглатывает, стараясь подобрать слова, но мысли нещадно путались, и мужчине плохо от бьющего в голову осознания, что он выглядит глупо. парень выглядит скучающе. он дует губки, вяло накручивает на палец прядь волос и явно понимает, что артюр безнадежен, но у него точно есть деньги. — ну, сладкий, удели мне немного внимания! давай я сделаю тебе коктейльчик? — юноша подмигивает и начинает ловко орудовать стеклянными бутылками с жидкостями, намешивая для рембо какой-то напиток. художник жадно поглощает черты лица молодого бармена, стараясь запомнить каждую мелочь, чтобы потом запечатлеть этот лик на бумаге. он нервно сжимает края рубашки, руки потеют, уши закладывает от напряжения и громкой музыки. ему даже не нужен алкоголь, чтобы забыть первоначальную цель своего прихода. этот парень пьянит лучше любого вина, и артюр чувствует это каждой клеточкой своего тела. рембо гипнотизирует взглядом бокал с намешанным мохито, в котором плавает лёд и мята, и резко выдыхает, выпивая его залпом. артюр может поклясться, что там чуть больше водки, чем должно было быть, но он до последнего не может понять, зачем этот парень так упрямо пытается его напоить. он опрокидывает в себя бокал за бокалом, шот за шотом, пока в итоге не переходит на чистую водку, и перед глазами плывет чужое лицо, но оно все так же прекрасно. рембо уже готов вырубиться, когда его начинают трясти за плечи. он через дымку слышит смутно знакомый голос и разлепляет глаза, стараясь сфокусировать свое внимание и вырвать из этой какофонии звуком слова. — оу, так это твой друг? так бы и сказал, — он разбирает пренебрежительный тон бармена, который фыркает и симпатично морщит аккуратный носик. — я привел его познакомиться с тобой, а ты решил его напоить и вытянуть деньги? — вопрошает дюма. артюр не видит, но он почти уверен, что тот недовольно свёл зелёные брови к переносице и поправил очки, сползшие на кончик носа, средним пальцем. — я же не аферист какой-нибудь! — восклицает парень, и он звучит максимально оскорбленно, — и вообще, нечего было тебе его оставлять! друг называется! бармен отворачивается, облокачиваясь поясницей на стойку. — эх, поль. . . — александр поднимает очки на голову и жмурится, потирая средним и указательным пальцами переносицу, — ему нельзя пить. он художник. они не умеют пить. поль? это который верлен? рембо стонет, утыкаясь в сгиб локтя. стонет от отчаяния, потому что дюма оказался прав — это парень волшебен. — а ты разве не художник? — заинтересованно спрашивает поль, поворачиваясь. его лицо разгладилось, изображая удивление и искренний интерес. артюру хотелось вытянуть руки, дотронуться до него, провести по бледной коже, чтобы понять, как это можно изобразить на бумаге. рембо хотелось заплакать от мысли о том, что он, вероятнее всего, никогда не сможет запечатлеть этот лик должным образом. будто верлен — святой, которого может изобразить только достойный человек, и артюр совершенно точно не достоин. александр посмеивается, вздыхая. — вовсе нет, мой юный друг. но это разговор не для этого места. поль заинтересованно склоняет голову набок, его пшеничные волосы забавно скачут, запрыгивая на плечо владельца. — м, александр, друг мой, у меня сегодня совсем нет клиентов, а твой приятель так на меня смотрит! — умоляет верлен, складывая изящные ладони в молитвенном жесте, и артюр замирает, насколько это возможно в его состоянии, потому что ему кажется, будто от поля начал исходить божественный свет. господи, он безнадежно пьян. — он пьян вусмерть. у него не встанет. — приподнятая бровь, — даже на тебя. верлен обиженно хмурится, потому что понимает, что прокололся. откуда ему было знать, что этот мужик такой хлипенький? он надул изящные и мягкие на вид губы, фыркая. — ну, так уж и быть. и вообще, в следующий раз с ним сиди! — говорит он, по-детски грозясь пальцем. дюма хмыкает и упирает руку в бок, другой облокачиваясь на барную стойку. — следующий раз будет быстрее, чем ты думаешь. я скину тебе адрес и время, увидимся завтра. рембо протестующе замычал, но на него никто особо не обращал внимание. — вот оно как! — парень вытянул губы в идеальную «о», пытаясь выказать свое искреннее удивление. — хорошо! — он улыбается александру, но одними глазами смотрит на артюра, подмигивая ему. мужчина пытается улыбнуться, но получается чертовски глупо, поскольку он просто очарован этим прекрасным юношей, который наверняка теперь поселится в его мыслях на долгое время. либо на столько, на сколько хватит рембо.