Будь мы богами...

       ༄༄༄       Как только я покидаю императрицу с её ягуарами и выхожу в холл, понимаю, что тут меня ждёт Лоретто. Все советники и стражники разошлись, и мой куратор ныне один в пустом коридоре — замер в тени колонны, так что и не разглядишь, если будешь мимо спешить.       Тэйен выглядит напряжённо, стоит неподвижно как статуя, и светильники разливают своё бледное сияние на складки Тэйеновой мантии, окутывая силуэт многослойными, призрачными тенями.       Заметив меня, однако, Лоретто забывает о своей неподвижной позе.       — Пошли, — говорит, развернувшись и зашагав прочь до того, как я успеваю раскрыть рот.       — Куда?       Молчание.       Не нравится мне это. Но оставаться у императорских дверей, где меня полчаса назад чуть не отправили за решётку, мне нравится ещё меньше. Так что, позволив себе один изнурённый выдох, я засовываю руки в карманы и волоку ноги следом.       В тишине мы минуем галереи и лестницы, и однообразные коридоры, и ничего кроме эха наших шагов не слышно. И не видно. Уже давно за полночь, и свет приглушили, чтобы не тревожить ночь. Знаю, этот храм мои предки однажды называли дворцом, родным домом, когда правили и жили в этих стенах, но я не чувствую ни капельки уюта.       Или спокойствия.       — Куда мы идём? — повторяю я, когда ловлю на себе очередной Лореттов взгляд, брошенный через плечо. Сложно прочесть выражение лица в темноте. Может, там упрёк. Или обида. Или злость?       Спустя натянутый момент, Тэйен всё же отвечает:       — В мои покои. Ты не можешь жить на месте преступления. И спать на улице до того, как тебе подыщут новое жильё, тоже не можешь. — Пауза. Эта явно с упрёком. — К тому же, я за тебя теперь ручаюсь. Твои неприятности будут моими, а только неприятности ты и способен найти, когда остаёшься один.       «Неприятности».       «Один».       Сердце щемит.       Громко топнув, я останавливаюсь посреди широкой, утопающей во мраке лестницы, по которой мы поднимаемся.       — Но с чего тебе вообще захотелось за меня ручаться? — спрашиваю. Если Марисела права, и Лоретто использует некое тёмное ремесло, требующее кровавых жертв, чтобы усиливать свою магию, я не пойду. И если они действуют сообща, чтобы через меня подобраться к моей семье, я тоже не согласен покорно стать их марионеткой. Даже если мне не выиграть в войне с шаманами, я всё равно не подарю им удовольствие от возможности уничтожить меня без боя.       Не оборачиваясь на меня, Лоретто тоже замирает.       Мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки, стиснув в кармане сломанные часы. Чудо, что я их до сих пор не потерял на самом-то деле, потому что вечно всё где-нибудь забываю. Чем дольше Лоретто стоит неподвижно, тем сильнее мои ногти впиваются в золотой корпус часов и в ладонь, будто предчувствуя угрозу. Не знаю даже почему: может, из-за Лореттова хладнокровного поведения во время собрания и попыток игнорировать меня до нынешнего дня, а может, из-за беспричинного обещания внезапно взять теперь за меня ответственность.       Однако того, что происходит дальше, я точно не предчувствовал.       — Скажи, что не убивал Валто, — говорит Лоретто. Тихо. Неуверенно. Буквально в мольбе.       — Ч-чего?       Тэйен наконец поворачивается. Дёрганно, резко и хлёстко, и длинные волосы рассекают воздух за плечами точно шёлковая вуаль черней самой ночи. Когда наши взгляды встречаются, от Лореттова выдрессированного спокойствия уже ни следа. Если о возрасте Мариселы я мог хотя бы догадаться по её лихой, независимой манере держать себя, то у Лоретто каким-то образом получилось растерять всю свою уверенность и чувство превосходства в мгновение ока. Нечто новое, незащищённое, почти подростковое блестит в глазах моего куратора. Уязвимое.       Страх.       «Лоретто думает, что я убил Валто, — понимаю, опешив. — Лоретто, шаман из числа сильнейших, боится меня».       Я прибыл на совещание последним, а значит, у Мариселы было предостаточно времени, чтобы наговорить Лоретто всё то, что она говорила мне, когда всех выпроводила. Намекнула мне, что убийцей может быть Лоретто, и похоже, сказала Лоретто то же самое про меня.       Нет, не действуют они сообща. Никогда не будут — вижу это кристально ясно в Лореттовой хрупкой осанке. Это осанка одиночки, загнанной в угол души, которая скорее спрячется от всего мира, чем станет вверять кому-либо свою жизнь.       И у Мариселы ведь почти получилось настроить нас, двух изгоев, друг против друга: мы теперь косимся, подозреваем, робеем, поведясь на её провокацию. Может, я последний, кто способен ранить шамана, но все мои недавние выходки наделили меня дурной славой человека, который сначала делает, а потом думает. Кроме того, мы с Тэйен оба знаем, что каждая сила имеет слабость, — куратор сам мне это сказал. Вероятно, мой наставник думает, что я вычислил таковую и у него.       — Не убивал, — говорю, заставляя себя разжать кулаки и отпустить успокаивающе знакомые грани часов. — Я не убийца.       Куратор медлит. Лореттовы плечи расслабляются, но и совсем чуть-чуть.       — Говоришь так, будто себе веришь, — голос у Тэйен всё равно сомневающийся. — Полагаю, я тоже могу. Пока иного выбора нет.       — А ты? Ты же не из тех, кто мог бы спутать меня с Валто в темноте, так?       — Нет. Если б мне хотелось от тебя избавиться, ты бы давно уже лежал в могиле.       — Тогда почему Марисела соврала нам обоим?       Внимательно на меня поглядев, Тэйен внезапно улыбается. Улыбка выходит кривая и такая циничная, какой на губах у Лоретто я ещё ни разу не видел. Она ни в коей мере не бесстрастная, какой была на собрании, и сопровождается чем-то, что похоже на щедрую порцию нецензурной брани на языке, который мне вряд ли когда-либо вообще приходилось слышать. Улавливаю лишь своё имя, пролитое среди слов, как скисшее молоко.       Лоретто спускается на пару ступенек, но замирает на безопасном, недоверчивом расстоянии от меня. Достаточно близко, чтобы смотреть мне в глаза, но и достаточно далеко, чтобы никто из нас не смог дотянуться для потенциальной атаки и, например, сунуть серебряный нож меж рёбер незаметно.       — Ты думаешь, что всё ещё жив после того, как тебя с поличным поймали с аурой, потому что особенный, да? — спрашивает Лоретто.       Страх в Тэйеновых глазах меркнет, уступая место чему-то сердитому и с примесью насмешливой горечи.       — Да если бы ты и правда был просто далёким родственником шамана, ничего не смыслящим в магии, необученным и обладающим иллюзорным талантом, от тебя бы избавились в тот самый момент, как ты ступил на наш порог, Елисей. Шаманы, может, и являются видом на грани исчезновения, отчаянно жаждущим увеличить свою численность, но не настолько отчаянно! Люди, наделённые талантами, но не получившие должной подготовки с рождения, не живут долго. Они случайно сами себя поджигают или камни на голову себе роняют. Или молния их насмерть бьёт. Пытаться их обучить в сознательном возрасте — почти наверняка пустая трата времени и сил.       В моих мыслях пустеет. Никогда не думал обо всём этом.       — Тебя же взяли из-за твоей родословной. Пусть ты и носишь нынче другое имя, Елисей Тамм, но предков своих ты изменить не в состоянии, Монтехо. Война длиной в сотни лет — последствия спустя поколения. Как только Мариселе удастся доказать, что ты потомок старых королев и королей, чудом унаследовавший магию от забытого родственника, то из тебя выйдет нерушимое доказательство: извечный враг, ставший одним из нас. По своей воле преклонивший колено пред шаманской властью, признавший наше величие, присоединившийся к нам вопреки всему, за что боролась столетиями твоя семья.       — Но…       — Но если одним из нас сделать тебя не получится, — обрывая меня, куратор вскидывает окаймлённый кольцами палец, — то можно повесить на тебя преступление. Тем самым напомнить народу о проступках твоих предков и лишить поддержки всех простокровок, которые выражают желание восстановить прежний режим. Затем Марисела тебя казнит, догадываешься? Избавится от тебя, а заодно и от неугодного шамана, не сумевшего взрастить из тебя что-то годное. Две ламы одной стрелой.       «Значит, они не знают, что мои братья уже готовят переворот, — понимаю. — Лишь допускают такую возможность». Однако эта новость теперь не утешает, и встревоженный мандраж целует ледяным дуновением затылок. Я до сих пор жив не потому, что такой выдающийся обманщик, а потому, что единственное выдающееся во мне — имя предков. Я не обвёл шаманов вокруг пальца — они обвели меня. «Снова». Вот почему советник Аргирос расспрашивал о моей матери, когда я очутился здесь: вовсе не для того, чтобы похвалить сшитые ею мантии, а убедиться, что я нужный им человек — что дочь последнего сидящего на престоле Кабракана Монтехо и впрямь была прабабкой прадеда моей матери.       А удостоверившись, что я тот, кто нужен, шаманы устроили всё элементарно: не дали мне иного выбора, кроме как остаться и изучать магию.       И Лоретто, очевидно, тоже не предоставили возможности отказаться от шефства надо мной.       Вот почему и сегодняшнее собрание закончилось так быстро: это был лишь спектакль, разыгранный, чтобы припугнуть меня и загнать Лоретто в ловушку. «Потому что если бы Тэйен вздумалось не ручаться за меня, моего куратора бы всё равно обвинили в моих ошибках. Причём тут же».       — Так что сделай мне одолжение, Монтехо, и впредь не высовывайся. Ещё одна твоя оплошность, и мы оба пойдём ко дну.       Вновь сжав и разжав вспотевшие от нервов ладони, я заглядываю Лоретто в глаза. В блестящие, чёрные и кладбищенски серьёзные глаза. Моя семья, может, и стала ныне для императрицы клоунским каламбуром, бессильным символом былых правителей, однако Лоретто является угрозой реальной — неизведанной, непредсказуемой, окружённый ореолом тайн и поддержкой внушающей всем благоговение слухов о богине. Это дарует Лоретто как неслыханную силу, так и право претендовать на шаманскую корону. Если Тэйен что-то предпримет — народ, вероятно, поддержит. Марисела не может не видеть угрозу в моём кураторе.       «Тебе тоже нужен трон, Ваша Всемудрость?» — но я не могу спросить вот так прямо. Если ответ «нет», то истинная цель моего куратора может оказаться куда опаснее. А если ответ «да»… скорее всего да. Ведь трон — это высшая власть, а власть есть свобода жить, как заблагорассудится, как говорит Кайл. Все мечтают о свободе. Только с чего бы Лоретто признаваться мне в своих мечтах? Это информация, способная дать мне козырь, предупредить, о таком не сбалтывают каждому встречному.       Может, Марисела приказала убить Валто, а может, для неё это стало удачным совпадением, хотя её последние слова и были точно нацелены на то, чтобы убедить меня, что совпадений тут нет. Теперь мы с Лоретто вынуждены держаться вместе, но в то же время и сомневаться друг в друге. Если один из нас будет верить Мариселе и дальше и, боясь расправы от другого, поспешит пролить кровь первым… Как ни взгляни, один из нас окажется мёртв, а второй заработает казнь. «Две ламы одной стрелой».       Пульс заикается в горле от одной мысли о том, что я собираюсь произнести. Но я всё равно выталкиваю слова из глотки:       — Пообещаешь, что сможешь гарантировать нам обоим безопасность, куратор, и отныне буду беспрекословно выполнять всё, что скажешь. — «Пока иного выбора нет».       Глаза Лоретто недоверчиво сужаются.       — Будешь выполнять, что прикажет шаман, Монтехо?       — Не называй меня так. И поверь, сам себе с трудом верю.       Однако в этих стенах, при этом дворе, играют по правилам, отличным от тех, в которых я вырос; здесь манипулируют, убивают и строят заговоры, и я никогда не играл в подобное. А каждый раз, когда пытаюсь, кажется, только насылаю на себя больше бед. Нет у меня другого выхода, если хочу выжить.       Я делаю шаг на ступеньку вверх, ближе к Лоретто, и протягиваю ладонь для рукопожатия.       — Но не жди, что буду тебе слепо подчиняться, — говорю. — Мою верность нельзя купить.       В первый миг Лоретто смотрит на мои пальцы растерянно, точно видя что-то, с чем прежде сталкиваться не приходилось. С запозданием вспоминаю, что здесь не разделяют обычая пожимать руки — это прикосновение, не только неуместное для воспитанного шамана, но и способное быть воспринято как оскорбление.       Тем не менее, в следующую секунду Лоретто уверенно стискивает мою ладонь в своей.       — Верность любого можно купить, — отвечает. Рукопожатие выходит на удивление крепким для того, кто должен был привыкнуть защищать себя магией, а не мышцами. — Вопрос даже не в том, что взамен предложить, а в том, как заставить человека отчаянно нуждаться в том, что уже предложено.              ༄༄༄       Не обменявшись больше по пути ни словом, мы приходим в Лореттовы покои. Здесь всё так же, как я помню: скромный диван, письменный стол, несколько книжных полок. Тихо и предсказуемо. «А главное — безопасно, в отличие от моей комнаты, которая теперь похожа на ритуальный алтарь, залитый кровью Валто».       — Спать будешь на диване, — сообщает Лоретто, зажигая аурные лампы по углам взмахом руки. — Можешь прикарманить нож, который не сумел спереть в прошлый раз, если не доверяешь мне, но имей в виду, что я запру дверь спальни магией на ночь, ибо тоже не до конца доверяю тебе. — Повернувшись ко мне, Тэйен морщится. — И тебе бы помыться.       Проследив за Лореттовым взглядом, я опускаю глаза на свою рубаху. По ней по-прежнему размазана кровь, красные пятна, уродующие хлопок, а когда смотрю на руки, то осознаю, что и на пальцах её засохшие следы. Я не заметил тела во тьме поначалу, а когда заметил, стало уже поздно. Конечно, все таращились на меня на собрании. Я похож на маньяка.       «Валто мёртв», — повторяю мысленно, теперь с каким-то новым уровнем осознания. У меня не было времени всё обдумать как следует; нужно было объясняться и защищаться, и разум словно отгородился от всего остального, а сейчас… Комната неподвижна, ночь беззвучна. «Мёртв».       Что-то внутри обрывается.       Сердце начинает стучать, переживая прошлое вновь, и я уже не могу отделаться от воспоминаний о пустом, остекленевшем взгляде Валто, смотрящем словно в невидимый для меня, жуткий мир, полный хищных тварей. О хаотичных, резаных ранах на его шее, о лужах крови вокруг… «Это по-настоящему». Когда скончался папа Умар, то выглядел умиротворённым, спящим, но Валто? Валто точно был заточён в клетке нескончаемой боли. Заперт в собственном теле, в отчаянии переживая момент предсмертной агонии вновь и вновь.       Я никогда не задумывался о собственном отдалённом будущем, но никогда и не думал, что отсутствие будущего означает, что сначала придётся в муках прожить момент смерти. В голове у меня это всегда было так, будто свет отключили: чик. «Мёртв». Ни печали, ни разочарования, ни страха. Интересно, о чём Валто думал, когда понял, что его жизнь вот-вот будет кончена? Верил в загробный мир? Где его душа теперь, если верил?       «Я должен был быть на его месте…»       Где-то на границе своего онемевшего сознания понимаю, что Лоретто до сих пор за мной наблюдает. Выражение лица у куратора странное, мечущееся. Отчего? А может, это мои мысли мечутся. Не находя смысла в разорванной, как узор на холсте, канве жизни. «Мёртв…» — больше ничего в голове.       — Пошли, — говорит Лоретто. — Нагрею тебе воды.       Скорее машинально я шагаю следом в ведущий из гостиной короткий коридорчик, ведущий в свою очередь в просторную ванную комнату, выполненную под стать традиционным шаманским интерьерам из металла и камня, с медной ванной в центре. Мне даже уже неважно, опасно ли находиться наедине с Лоретто или нет. Если жизнь столь хрупка, мне свою всё равно не удастся беречь вечно.       «Мёртв…»       Вода наполняет ванну со сверхъестественной скоростью, когда Лоретто поворачивает кран, и горячий пар поднимается над поверхностью, когда Тэйен держит над ней руку. «А я всё это время мылся ледяной водой». Забавно. Шаманы используют магию, чтобы нагревать жидкость, напрямую, без всяких бойлеров и кипятильников, а я даже на такую банальщину не способен. Как мне тогда среди них выжить вообще?       «Мёртв…»       — Чистые полотенца в корзине в углу, — не подозревая о моих мыслях, деловито продолжает Лоретто. — Я подыщу тебе что-нибудь из своих вещей, в чём можно спать ночью, и… — Осекается, когда я скидываю ботинки и залажу в ванну в одежде. — Эм-м. Ладно. Так тоже можно.       Не до конца отдавая отчёт своим действиям, я опускаюсь в воду, подтягиваю колени к груди. Одежда липнет к телу, тяжелея словно доспехи, а я просто смотрю в пустоту перед собой, не в состоянии насладиться теплом и паром, по которым так скучал с тех пор, как обитаю в Тик’але. «Мёртв, мёртв, мёртв…»       — Что ж, не буду тебе мешать.       «…мёртв!»       — Стой. — Мой голос выходит сиплым, лишённым эмоций, когда останавливает Лоретто уже на полпути к двери. Руки до сих пор в крови; сжимаю ими медные края ванной, но ведь не могу же я рисковать, отпустив реальность, чтобы всё смыть, так? Если отпущу, если останусь один и закрою глаза… снова увижу смерть. А может, и умру сам. — Не уходи. Пожалуйста?       Чую Лореттово смятение. Меньше часа назад мы обвиняли друг друга в убийстве, а теперь я прошу меня не оставлять одного. Я думал, что был неудачником и прежде, но сегодня мне даже смелости не хватает, чтобы признать поражение с достоинством. Но какая уж разница?       Поколебавшись, Лоретто всё-таки кивает. Медленно подходит и садится на пол, прильнув спиной к ванне у моих ног, поглядывая на меня краем глаза.       Никто из нас ничего не говорит, и мы долго, неподвижно сидим в тишине в ожидании неизвестно чего.       По крайней мере, я не один. С шаманом, с заклятым врагом, но не один. «Вот, что такое война? Кровь, боль и смерть? Этого хотят Кайл с Кофи?» Потому что так всё и будет, когда наши люди выступят против шаманов: некоторые погибнут — невинные, беззащитные в первую очередь. «И я в этом помогаю, их кровь будет на моих руках».       Кровь уже на моих руках.       Я всегда воображал революцию как нечто героическое и величественное, с громом аплодисментов и отполированными золотыми кубками, наполненными сладким вином, но насколько наивна эта картинка? Всё это время я жил в беззаботной фантазии, малодушно гоняясь за жизнью храбреца.       Почему я никогда не думал о том, что смерть также подразумевает отчаяние? Страх. Боль. Никакого больше солнца над головой. Вместо любимого одеяла будет смердящая, сырая, полная жующих тебя червей могила, вместо сахарных пряников — гниль, а вместо тёплых объятий родных и друзей придёт сосущая, навеки одинокая пустота… «Мамины слёзы».       Может, родители были правы, говоря: «Оставь всё как есть, Елисей. Что, если сделаешь только хуже?» Да, императрица безжалостна и деспотична, но мы же справились до сих пор. Может, лучше всё оставить как есть?..       И я мог бы. Бросить всё это и начать жизнь с чистого, мирного листа. Уехать в Сент-Дактельон к отцу, поступить в один из простокровных университетов, забыть о шаманах и, раз уж мне не сидится на месте, изучать другие религии, где нет аурных богов и императриц, например. Я бы научился верить в единого Господа, Рай и Ад, дьявола и его демонов, грехи и пороки, которые, наверняка, упрощают жизнь, потому что их нет. Ничего у них нет, кроме священных писаний, которым поклоняйся, как чувствуешь, в то время как у нас ходят полубессмертые аурокровки и устанавливают свои ритуалы.       И тогда крови на моих пальцах не будет, верно?       Тогда…       «Тогда?..»       — Мы не можем так сидеть вечно, — Лореттов голос выдёргивает меня из пучины траурных мыслей.       Только сейчас замечаю, что мои руки по-прежнему сжимают края ванны, да так сильно, что пальцы затекли и костяшки побелели.       Когда я ничего не отвечаю — и не двигаюсь, — Лоретто кладёт свою правую ладонь поверх левой моей, не заставляя, дожидаясь, пока мышцы отреагируют и расслабятся под прикосновением. Затем неспешно берёт мою руку в свои и опускает в воду, начиная оттирать засохшую кровь.       Это успокаивает.       — Тебе когда-нибудь приходилось видеть убитых? — спрашиваю, наблюдая за методичными, бережными движениями куратора. Вода вокруг наших рук раскрашивается алыми всполохами. Вопреки всем моим усилиям слёзы собираются в уголках глаз, и хотя я до сих пор умудряюсь сдержать их, кажется, будто они тоже из крови. «Я не готов к войне. Готовился всю свою жизнь… и не готов».       — Приходилось, — кивает Лоретто. — Но какими бы хорошими или плохими ни были воспоминания, они тускнеют, Еля. — «Еля». Только дома меня называют так. — Главное, не позволять плохим пускать корни и кормить твои страхи.        ༄༄༄