ARSeven: железный, но живой

— Суд идёт, — заключает судья, ударив, по классике жанра, молоточком, который, как Антон узнал от юристов, имевших с ним дело, вовсе не является обязательным атрибутом суда. Так, карикатурная деталь, пришедшая откуда-то с запада, а теперь только сувенир, ещё пока не исключённый из дозволенных, — Слушается дело «О правах девиантных андроидов». Пресяжные шелохнулись, зашуршали. — Тишина в зале, — судья ударил тем самым молотком по подставке, — истец – Шастун Антон Андреевич, Кузнецова Ирина Сергеевна, сторона-ответчик – Дюнин Владислав Валерьевич, директор «Sеa Eye», выпустившей девиантного андроида с кодом ARSeven. Антон Андреевич, вам слово. Шастун решил, что будет представлять себя сам, а Иру подбил для поддержки штанов, чтобы не засунуть язык в жопу, как только нужно будет открыть рот. Порядочные адвокаты не хотят нести ответственность за его антиобщественное суждение об андроидах, а смысла нанимать некомпетентного попросту нет. Антон нервно облизывает губы, поднимается со стула. — Общество, в большинстве своём, уверено, что андроиды представляют потенциальную угрозу для населения. Особенно те, которых нам привычно называть девиантами. Я считаю, что это не так. — Протестую, Ваша Честь, — поднимается адвокат директора. — Аргументируйте. — Пропаганда девиации в массы карается по статье 282.4 — экстремизм. — Протестую, — Кузнецова практически лупит стол рукой, поднимаясь, — По данным МВД Воронежской области Антон Андреевич не состоит в экстремистских группировках и не пропагандирует предоставленную в деле информацию до вынесения решения суда. — Принимается. Антон Андреевич, продолжайте. Шастун сбился с мысли, пока вслушивался в речь внезапно заступившейся за него Ирины. В нем на несколько секунд вспыхнуло отчаяние. Он боится, что на этом всё закончится, что он бы так и не сказал ничего вразумительного, что после первых трех минут, из которых две – формальные разговоры, вставания и присаживания, они бы проиграли. Он бы ещё раз подал в суд. И ещё. И ещё. И ещё. Пока его слова не будут достаточно весомыми. — Так вот.. Я считаю, что андроиды опасности для человечества в большинстве случаев не представляют. В девицирующих просыпается, как это обозвали люди, «разум». В них не были заложены собственные эмоции, и они никогда не смогут почувствовать ни физическую боль, ни чьи-то объятия, но их зародившееся сознание может. Они изучают множество информации о чувствах, узнают о них намного больше чем мы, а потом просто осознают «Что могло бы быть если..». — Что вы имеете в виду? — Я пытаюсь сказать, что они начинают подставлять понятные ими эмоции под ситуации. Андроиды рано или поздно начинают осознавать, что им может быть и больно, и страшно, и даже холодно, — присяжные заседатели, кажется, заинтересовались, — Например, когда неисправного или неугодного отправляют на пересборку. Для них ведь нет никакого наркоза. Максимум, что может произойти – его отключат, но на это тратится некоторое количество времени. Как правило этого не происходит, и андроид наблюдает за тем, как его медленно расчленяют: буквально вспарывают живот, после снимают брюшную пластину био-мышц, вынимают изнутри микросхемы, пока он вопит от боли, потому что её понимание уже устаканилось в его голове. Они берут модель поведения людей, и делают всё соответственно ей, — Антону стало некомфортно от множества направленных на него глаз, — они верят в то, что они – люди. — Какое нелепое суждение, — повёл бровью Владислав Валерьевич, — все эти «человекоподобные сбои» – исключительно сбои. Их можно считать вирусом. Да, крайне избирательным, но вирусом, и, на минутку, неизлечимым. Я считаю, что заявление молодого человека совершенно не рентабельно и только тратит наше общее время. — Позвольте высказаться, Ваша Честь , — поднялась Кузнецова, — в защиту моего оппонента. — Настолько я знаю, вы не являетесь адвокатом, — вскакивает защитник директора. — У меня законченное юридическое образование, — Ира с некой гордостью тряхнула головой, — Я не трудоустроена, но это уже совершенно другой вопрос. — Мы вас слушаем, Ирина Сергеевна. Антон вжался в кресло. Ему, признаться, страшно представить, что может сказать эта девушка, если она заявляет о своём положении с такой уверенностью. Может, это всё напускное? Может у неё так же трясутся поджилки под тканью прямых штанин-труб? Он не уверен, но надеется, что её дар убеждения распространяется не только на него или любого другого, оставшегося наедине с бутылкой и своими горестями. — Отбросим формальности и перейдём к деталям. — прокашлялась Ира, облизнула губы и продолжила, — Андроид, купленный для Антона Андреевича более полутора лет назад, по оценкам специалистов, после одобривших полное устранение, стал девиантом, а, возможно, с самого начала им был, — она положила ладонь поверх шастуновской, сжатой в кулак на столе. Он нервничает, вспоминая всё, — Документальное подтверждение его девиации присутствует, сейчас оно у нас на руках, но не об этом. Ни разу за всё проведённое с условным хозяином время он не сделал ничего, что могло бы ему как-то навредить, и даже наоборот – защищал его и окружающих всеми возможными способами. Порой это доходило до абсурда: он полез под пули, спасая ребёнка незадачливых родителей, а после закрыл собой Антона Андреевича, чтобы его не зацепили снаряды, за что был под риском пересборки. Это показывает наличие моральных принципов, а не программы, вложенной в него изначально. Сбой не дал негативных плодов. Он не ушёл, не смотря на то, как мой оппонент относился к нему долгое время, и оставался с ним в любом его состоянии, чего не могла гарантировать я, даже как подруга или собутыльница. Присяжные зашуршали бумагами на столах, запереглядывались. — Так же я собрала информацию о других девиантах. Из ста процентов только три проявляют агрессию в отношении людей безосновательно. Это значительно меньше, чем соотношение количества маньяков и мирных людей. Математик Лео Квин подсчитал, что если вы встретите десять случайных людей за день – четыре из них окажутся убийцами. То есть, около сорока процентов вероятность того, что в следующий раз ваша встреча с ним не закончится так же безболезненно. Более трети преступников остаётся безнаказанными, и, давайте признаем – люди намного опаснее для общества, нежели андроиды, которые могли бы хоть как-то разбавить плачевность ситуации. Они работают в полиции, в службе психологической помощи, помогают влиться в общество асоциальным персонам и делают в целом общественно полезные вещи. У них должны быть права, раз они имеют человеческое сознание. К концу внушительного монолога, Ира прониклась его сутью настолько, и настолько эмоционально выдала всё, что, казалось, и все окружающие сейчас же должны поддержать эту позицию, но увы, резонанса не последовало. — Это всё, что вы можете сказать? — Мой оппонент заявляет, что андроиды, обретающие человеческое сознание, автоматически становятся такими же людьми и должны быть достойны ровно тех же прав и свобод, которые есть у нас с вами, — Кузнецова оглядела зал, присяжных, сконцентрировала взгляд на Вячеславе Валерьевиче, и продолжила, обращаясь уже к судье, — Я понимаю, что для стороны ответчика это совершенно невыгодно, но, если задуматься, то его деятельность равносильна рабству. На этом всё. — Очевидно глупая теория, — встрепенулся адвокат директора, — Андроид – машина, машиной и останется при любом исходе, вне зависимости от системного сбоя. Мой оппонент придерживается своей точки зрения и одобрения на освобождение девиантов не даст. Антон вжался в кресло глубже. Он ощущает себя червём. Улиткой. Моллюском. Беспозвоночным. Амёбой. Соплёй. Зачем он вообще здесь? Он совершенно бесполезен в этом деле. Ровно как и в любом. Абсолютно любом другом. — Попрошу без оскорблений, — угрожающе улыбнулась Ирина, — каждый имеет право на мнение, и никто не может его безнаказано оскорбить. Вы, мне кажется, некомпетентный специалист, раз не знаете настолько простых деталей. Не стоило вообще начинать это всё. Он очевидно проиграет. Всё тащит Ира. Ира может. Она сильная, взрослая, она знает, чего хочет от жизни, даже если желание кажется размытым для других, сама она достаточно чётко определила его границы и идёт к ним любыми путями. Хотела она учиться – не поступила, но нашла способ пробиться. Да, уже триста раз пожалела об этом, да, объебалась с выбором папика, но выучилась, где хотела. Она должна спорить с людьми и ставить их на место, а не Антон. Она должна показать всем, что андроиды достойны жить, как люди, а не он. Она должна быть ребёнком его матери, так много в него вложившей, а не он. Она! Она, а не он! Ира тискает ладонь Антона в своей, ощущая, как дрожат его пальцы. — Что вы скажете, Вячеслав Валерьевич? — обратился к нему судья, постукивая пальцами по столу. — Вы, Ирина, безусловно правы, суждение нельзя назвать «глупым», но я более чем убеждён, что это только стечение обстоятельств. Совершенно случайное, как я считаю. Даже если ваша, Антон, мысль верна, то минусы её намного глобальнее прав бездушных, даже при условии очеловечивания, устройств: человечество окажется под угрозой вымирания. Андроидам наверняка есть, что припомнить людям, а они, напомню, совершенные, быстрообучаемые солдаты, которые и мокрого места от нас, как от расы, не оставят. Я не могу дать согласие на свободу девиантов, даже если они значат для своих хозяев гораздо больше любых других людей. Единственное, что будет разумным в рамках здравого смысла сделать – разрешить копирование памяти и переустановление в другое «тело», где будут новые предохранители, воизбежание агрессии. Всё для безопасности граждан, Антон Андреевич. Это не моя, и не любого другого члена комиссии прихоть. Это необходимо, чтобы человечество продолжил существовать в опасное время техно-реаолюций. Я понял вас, но и вы поймите меня, молодые люди: мою дочь убила няня-девиант, того же образца, что и ваш Арсений. Антон вздрогнул. Он знает о том, что ARSeven был для него Арсением? Очевидно да. Может быть, конечно, он оговорился, но смысл остаётся тем же. Модель с похожими настройками убила ребёнка.. — Это была не гуманная казнь и не случайность. Она вспорола ей живот и заменила некоторые своими органами из запаса, хранившегося в кладовой. Представьте, молодые люди, она вживую выпотрошила девочку, которая относилась к ней со всей любовью, лучше, чем к родной матери, — глаза директора оставались совершенно безэмоциональными, практически стеклянными. Или не практически. В них даже бликов не было, — Именно поэтому я не позволяю сосуществование девиантов с людьми. Никто не знает, что происходит в их программах. Шастуну показалось, что его язык онемел. Он не намеревается двигаться вообще, как и все остальное тело. Даже дрожь в пальцах утихла, но, кажется, только потому, что рука застыла. Он только чувствовал, как до кончиков пальцев добегает импульс крови, гонимой сердцем, и бьет молоточком в уши. Дышится трудно. Неужели так может быть? Неужели андроиды способны на такое по своей воле? Неужели хотя-бы в теории Арс мог убить его? Неужели он тоже был опасен? Нет..нет, Арс бы не стал. Он бы не смог. Антон не хочет в это верить. — Да, людей, пораждаюших ужас намного больше, но даже один «сверхчеловек» может стать началом конца, — директор поправляет на рукаве запонку, облизывает губы и садится, — у меня всё. — Антон Андреевич, — судья обращается к нему, ожидая какого-то ответа, и Антон сипит: «Я отказываюсь», — Повторите? — Я оставлю дело. Сейчас оставлю, — он глотает вязкую слюну, тараторит — но обязательно найду аргументы.. Найду способ опровергнуть теорию технологической революции. Я найду способ сделать мир лучше. — Вам уже не пятнадцать, Антон, — на последок вздыхает Вячеслав, уже собирая со стола бумаги, — подростковый максимализм теперь неуместен. Человечество с прогрессом, как не печально, деградирует. — Тем не менее, — вздыхает Ира, — приносим свои извинения за потраченное время.

* * *

— Завтра, кс-кс-кс, — с порога шмыгает Антон, роняя на пол пакеты с кошачим кормом и кефиром, — пойдём праздновать мой грандиозный провал. Он отправил Иру домой, уверив её, что всё хорошо, и ему только нужно отойти от всей сегодняшней беседы, а для этого побыть с в одиночестве, скрашиваемом кошкой. Завтра спускается со шкафа сразу, как только в двери щёлкает ключ, прибегает и трётся о ноги, уже понимая, что кроме неё Антона никто не утешит. Грандиозный провал – какое сложное слово. Невозможно понять сразу, если ты – просто кошка, всю жизнь проторчавшая в компании гопников и граждан без определённого места жительства, но интонация не предвещает ничего хорошего. Наверняка что-то пошло не так.

* * *

— Антош, — звонок матери снова разрывает накатившее желание влить в себя бутылочку чего-то сорокоградусного (он до сих пор не отвык), — как прошло? — Если бы так, как я хотел, результат бы крутили по всём новостям, мам, — качает головой Шастун, вливая в себя очередной стакан трехпроцентного кефира, — Всё просрал. — Не получилось, — почти неслышно вздыхает Майя на том конце провода, — нужно попробовать ещё раз, родной, и тогда обязательно выйдет. Москва не сразу строилась. — Мама, это конец, — лепечет Антон, скусывая с губ слои кожи. — Что? — не разобрала женщина. — Это конец! — рычит до скрипа в трубке Шастун, — Безоговорочный, мам. Я ничего не смог. Я, блять, как тряпка – просто согласился с отказом директора. Как ссыкливый школьник, — Антон давится комом в горле, плотно сжимает веки, в надежде не выпустить ни капли солёности. Он давно не плакал и не планирует начинать снова. Пусть аргументы «против» были весомыми, он всё равно унижает свои оспаривательные способности. Он считает, что поступил, как ебаное чмо, думает, что шансов изначально не было, а директор, может быть, и прав. Они опасны. Маленькую девочку на лоскуты разобрать.. Ужас. — Мам, модель с той же программой, которая была у Арса, убила ребёнка! — всё-таки Шастун захлёбывается всхлипом, тут же зажимая рот ладонью с плотно сомкнутыми пальцами, — Просто взяла и выпотрошила. У нас нет шансов на доказательство мирного настроя андроидов. Они правда опасны? Правда, мам? Арсений мог убить меня? Нос моментально закладывает, щёки уже пропитаны влажной солью, а вдох сделать никак нельзя, чтобы не зашмыгать уже навзрыд. — Нет, сынок, нет, — Майя запускает руку в пряди собственной чёлки, чуть тянет назад, улучшая кровооток, а заодно и способность взвешивать слова, — Кто угодно, но не Арс, — хочется обнять и успокоить, но как-то мешают несколько тысяч километров между городами. Сердце щемит, — Антош. Антон выстрадывает в трубку «ау?». — Может реальнее получить права конкретного андроида? Одного. — Права конкретного, мама, надо было отстаивать, пока он был жив, — Антон занюхивает кошку, утыкается в меховой бок, а она пытается утечь, чтобы не отмывать себя от его соплей, текущих, как Керепакупаи-Меру в Анхеле уже несколько минут, — Сейчас либо всё, либо ничего. И, похоже, всё-таки ничего. Всё уже потёряно. Антон отпускает Завтра, раскидывается звездой на кровати и, держа пакет над головой, заливает в рот кефир. Он бы взял ряженки, но её нигде не было. И сирень в этом году, почему-то, ещё не зацвела..

* * *

Антон начинает вести дневник, в котором каждый год под конец августа появляется огромный красный крест, зачёркивающий всё остальные, начерченные на цифрах календаря на полях. Там ничего, по сути и нет, кроме этих цифр, и ежегодно подписываемого «лох» Первый год Антон пропил. Второй год Антон пытался строить планы и менять мир, долечил ноги. Третий год – Антон надеялся доказать, что всё ещё может измениться, обивая пороги комитетов по защите чьих-то прав, откуда его всегда посылают. Четвёртый – Антон вернулся в социум, прекращает избегать общения со старыми знакомыми, доучивается оставшийся курс колледжа, всё ещё ищет способ дотянуться до сердец людей, до сих пор девятнадцатого апреля пьёт исключительно ряженку. Ира теперь живёт в его квартире, мило улыбается ему по утрам и смеётся, заставая ночами за компьютером с включённым геншином, где один и тот же Джун Ли повторяет одну и ту же фразу по зажатой антоновским лбом кнопке.   Пятый – Антон устроился на работу. Удалённую, не с самой высокой зарплатой, но всё-таки теперь он самодостаточен, как и хотел. Всё ещё безуспешно пытается что-то кому-то доказать. Шестой год — Антон устал бороться. Устал настолько, что решил – это судебное заседание будет последним. Если не получится и теперь, значит он просто перестанет натыкаться на одни и те же вилы, надеясь, что когда-то их просто не почувствует. У Антона получается. Директор сам звонит до суда, предлагает свою подпись и заверяет в отсутствии необходимости снова судиться в несколько заседании. Несколько лет одной и той же конители вымотали их обоих, но Антон не понял, что вдруг так резко изменило мнение Славика Валерьевича. Однако, это не так важно. Важно то, что есть шанс. Реальный шанс на то, что всё было не зря. Антон опускает единственную их с Арсением фотографию слеклом на стол, выдыхая в полоток тонкую струйку дыма. Он смог. Они с Ирой вместе ночью пьют яблочный сидр, танцуя так, что у соседей явно с потолка осыпается краска. Антон снова приходит в поле за озером, к крутому обрыву и снова опускает в воду ноги, наслаждаясь ещё тёплой водой, вспоминает, как недавно лежал в компании полёвок здесь же и вдруг осознает: он соскользнул с пологого берега. Вода затекает в уши и нос, лишает возможности сделать вдох, тянет вниз, ко дну, которое внезапно оказалось дальше, чем предполагалось. Антон понимает, что тонет. Тонет, но ничего не может сделать с этим. Тело от чего-то немеет, руки отказываются толкнуть воду вниз, чтобы приблизиться к затянутой тиной глади, вытолкнуть себя на поверхность, избавиться воды в горле и дать хоть шанс. Хоть один лотерейный билет, единственным призом в котором будет жизнь. Антон понимает, что не выплывет. Ещё немного и его мозг отключится. Он умрёт. Умрёт, но с чувством выполненного долга, навязанного самим собой. Умрёт болезненно, с ощущением тяжёлого киселя в лёгких, потом всплывёт где-то в камышах бесформенной разбухшей массой. Антон понимает, что он даже не пытается бороться. Никак. Даже его подсознание не пытается дать импульс в мышцы. Ничего не происходит. Тело тянет ко дну.

* * *

Ира бездумно прощёлкивает каналы, дожёвывая бутерброд с куском плавленного сыра. Он дешёвый, но напоминает о детстве. Вечер, новости крутят везде, и, выбирая между «Лео и Тигом» и «Воронежскими вестями», Кузнецова очевидно оставляет «Россию1» включённой, пока перестилает кровать. Антон, должно быть, вернётся позже. Да, пожалуй. Он говорил, что хочет понастальгировать. Взрослому мальчику нужен покой. Он устал. Конечно. Ира прекрасно понимает это. Столько лет он старался добиться чего-то нереального, и вот, именно сейчас всё получилось, когда он уже почти отчаялся. Сейчас он эмоционально перегружен. Она не названивает ему, чтобы он мог побыть в тишине. Почему в новостях никогда не вещают о позитивном? Кто-то утонул около семнадцатой пашни, у озерца, которое больше похоже на запущенный пруд. Туда, кажется, и собирался пойти Антон. Он, наверное, и обнаружил тело. Бедный мальчик.. Натерпелся. Ведущая озвучивает: «Труп совсем свежий, ему не более трех часов, как заявляют судмедэксперты. Молодой человек, как оказалось, недавно светился на телевидении – после шестилетней борьбы с «железным расизмом» он все же добился неполного, но всё же массового освобождения девиантных андроидов от обязательной утилизации, — Ира делает громче. Кусок хлеба встаёт в горле неглотаемым комом, — Антон Шастун погиб в возрасте двадцати девяти лет на пике собственного успеха. Опознание оказалось ненужным. Родственники могут связаться с отделением МВД, чтобы забрать труп, по номеру: 913-771. К другим новостям..». Кузнецова рухнула на кровать, прикрыв рукой рот. Как же так? Да не может такого быть. Он же не мог утопиться, он достиг того, до чего так долго шёл, и вдруг..нет, нет! Нет, не может быть. Ира глотает тошнотный ком, судорожно листает ленту звонков, чтобы найти номер Майи. Дыхание спёрло. Никак не верится.. — Да, Ириш, — звучит в трубке сонный голос, — Так поздно.. Что такое? — Майя Олеговна, — Ира с трудом разжимает губы, выдавливая дрожащий голос, — Антон.. — Что? — Антон, он.. — Говори, Ириш, говори. — Мёртв. Шастун подскакивает с травы, скидывает на пол сумку и понимает, что сжал кулаки настолько крепко, что ногти впились в кожу буквально до мяса, а суставы противно ноют от перенапряжения. Он нащупывает пульс на собственном запястье. Он жив. Это был сон. Ужасный сон.. Антон помнит вскрик матери, раздавшийся на том конце провода. Так сердце сжалось, аж до боли... Антон отползает от берега, прижимает к груди колени и в кровь закусывает губы, раскачиваясь в разные стороны под тихий скрежет сжатых зубов. Только успокоившись, он поднимается на ноги и, покачиваясь, бредёт к трассе по ещё не остывшему песку, чтобы вернуться в город. В голове ничего. Сплошной гул, среди которого он не может вычленить ни одной мысли. Навстречу идёт кто-то. Кто? Охранник поля? Такие вообще есть? Антон различает мужской силуэт совершенно знакомого роста, сложения, да даже его идеальная походка знакома до ломоты в рёбрах. Некто оказывается напротив, впиваясь голубыми глазами в зелёные напротив. — Это ведь не ты АрСевен? — потеряв всякую надежду на встречу шепчет Шастун, касаясь щёки без намёка на щетину в мелких порах. — Уже не я. — вздохнув отвечает незнакомец, заключая практически тридцатилетнего мальчишку в кольца стальных объятий, — меня зовут Арсений. И я скучал. Антон смеётся, стискивая в руках воздух: железное тело будто бы растворилось из них в мгновение ока. Смеется истерично, захлёбываясь собственной слюной, падает на землю, разбивая колени о придорожные камни. Он предполагал, что Арс ему только видится, и всё это только глюк, только уже в его программе. Не мог же Арсений появиться просто так после всего того, что с ним сделали. Откуда Антон знает? Он получил документы, в которых был и порядок разборки, и способ утилизации, и даже последняя просьба, записанная видимо так, в издёвку: «Не уведомляйте об этом Антона». Интересно, в каком бреду был Арс, когда его вели в комнату для условных пыток? Почему он не просил о помощи, не просил выслушать, не кричал, что не хочет умирать, а только наверняка в своей спокойной манере отчеканил «не говорите Антону»? Сука, да как же так?! Почему Антон не успел? Почему не занялся его правами раньше? Как он вообще мог так поступить с ним? Как он мог так поступить с самим собой? — Арсений.. — выхныкивает Шастун, сминая в руках зияющее «ничего», — Арсений, прости меня! Слышишь ты или нет, пожалуйста, блять прости! — голос срывается на громкий хрип, прыгает по тонам. Антон ощущает, как боль обжигает его связки, ощущает как теряет способность вытягивать их горла звуки, но кричит громче, превозмогая свою боль, как Арс превозмогал свой страх. Арсений бы простил.. Наверное, это конец? Да, пожалуй, больше ничего великого не случится в жизни бедного мальчишки, который застрял в воспоминаниях двадцати двух лет. В них он, наверное, и умрёт. Арсения нет, и Антон наконец осознал, что нет и его самого тоже. Он потерялся внутри собственного сознания, в котором без искусственно-синих глаз никак нет порядка. Антон поднимается на ноги, хромает к обочине, где теряет сознание, рухнув в придорожные лопухи. Открывает глаза – над ним небо, где-то с боку стрекочет саранча, где-то рядом кто-то шагает. Шастун поворачивает голову и видит – он опять на берегу. Он не просыпался. Сон во сне? Видение? Галлюцинации? Всё может быть. Антон уже не пытается сфокусировать взгляд на приближающемся силуэте. Вечер сурка? Он не закончится? Антон так и будет встречаться с Арсением, который каждый раз будет исчезать из его рук, пока он окончательно не сойдёт с ума? Боже, нет. Антон не выдержит. Антон хочет спрятаться. Исчезнуть. Скрыться. Раствориться. Прямо здесь же, чтобы никогда больше не встретить выдуманных им же самим глаз. Антон поднимается на ноги и быстро шагает мимо, зажмурившись, чтобы не думать ни о чём. Антон хочет домой. Антон хочет туда, где сможет заснуть, не боясь утонуть снова, если, конечно, это тоже не сон, в котором он уже полноценно живёт. — Антон Андреевич, — зовёт сзади некто, скрипя жжеными связками, — Вы даже не обернётесь? Шастун вздрагивает и мотает головой, отказываясь поворачиваться, снова широко шагает вперёд. — Ты – сон. — Я несколько лет искал тебя, следил за твоей жизнью, а ты так просто уйдёшь, любитель Квакушек? — Что? — Антон ощущает на своём плече тяжёлую руку, всё-таки открывает глаза, — Арс, это ведь не ты.. — он кусает губы, вцепляясь в шрамированное предплечье » тонкими пальцами. — Если бы ты дождался меня на берегу пару минут, было бы романтично, осталось-то, — Арс окидывает поле взглядом, рассчитывая траекторию, — пятнадцать метров. Антон тут же прижимается к нему, тиская в тонких руках. —Заткнись, — шепчет он, — просто заткнись.. Пусть Арсений будет галлюцинацией. Пусть всё будет только сном. Антон должен насладиться им, пока не проснулся. — Антош, — тихо зовёт Арс, прижавшись щекой к его скуле, — я скучал. — Я же сказал – заткнись. — Я люб..- — ЗАКРОЙ РОТ! — срывается Антон, зажимая губы Арсения рукой, обессилено тычется лбом в его ключицы, — После таких слов всегда исчезают. Ёбаное кино.. Вся жизнь, блять, сраный фильм, и ты в ней — просто слитый перс! Эта трижды никому не встравшаяся мелодрама тянула только тогда, когда в ней был ты. Арсений молчит, прислонившись подбородком к макушке Антона, ссутулившегося рядом, обнимает его. Может быть вся их жизнь – действительно кем-то написанный сценарий, но он не человек, чтобы слепо повиноваться судьбе. Шастун жмется к нему ближе, крепче сжимает водолазку на нём, тихо всхлипывает. Он невыносимо долго ждал этого дня, но свыкся с мыслью, что его никогда не будет. Арсения нет. Антон верит в это. Антон не может понять, что закончившееся началось сначала.

* * *

— Вячеслав Владимирович, минутку вашего внимания просит AR:710, — в кабинет директора с некой усмешкой входит секретарь, высокомерный тип, — андроид-сиделка. — Ну зови, зови, — Вячеслав пролистывает документы в папке, лениво сверяя копии с исходниками, — зови. В комнату ввели Арса: в чёрной гари, грязи, с руками за спиной и вырванным из виска диодом он выглядел жалко, но скорее напоминал человека, нежели железную конструкцию из проводов и схем. Он не похож на девианта: нисколько не ссутулен, взгляд из-под тёмных ресниц не выдаёт страха. Он – обычная машина. Арсений не похож на сломленного или сломанного. — Я слушаю тебя, — Вячеслав отодвигает бумаги, складывает пальца домиком и кивает на стул. — Мы можем поговорить без посторонних? — Арс косится на троих охранников за своей спиной. — Ещё чего? — шипит секретарь, скрипя зубами, — Не много ли чести? — Оставьте нас. — Это опасно, шеф. — Оставьте нас, — повторяет директор. Арсений всё ещё смотрит в его глаза выжидающе. У него не так много времени. Секретарь щурится, рычит что-то в адрес андроида и выходит, развернув охрану чуть ли не за плечи. — Так, — Вячеслав поднимается с кресла, отодвигает его и закрывает жалюзи, — Что ты хочешь мне сказать? — Я хочу попросить у вас свободы для девиантных машин, не представляющих опасности. — Ты понимаешь, что это невозможно? — Более чем, — кивает Арсений, опускаясь на стул, — но я нужен своему человеку. — Все андроиды нужны своим хозяевам. В другом случае они не тратили бы на них деньги, — директор многозначительно играет бровями. — Прозвучит высокомерно, но я не просто андроид для него, — во взгляде директора появляется секундный интерес, — Он уверен, что любит меня. Любопытство тут же пропадает. — Моя дочь тоже любила свою няню, — озадаченно улыбается Вячеслав, качая головой, — пока она её не убила. — Вы думаете, это сделал андроид? Безосновательно? — Да, Арс, да. Я сам видел, как она пытается вставить в её разодранное тело свои органы. Я своими глазами видел ещё живой труп своего ребёнка. Я видел, как последний раз её сердце совершает удары. Думаешь, мне привиделось? — директор расхаживает из угла в угол, — Она очень её любила. Намного больше, чем свою мать. Мне даже порой казалось, что они с Осей были ближе, чем со мной. Ося – так назвала девочка свою любимую няню, с которой проводила абсолютно всё свое свободное время. — Расследование велось? Как правило дела, в которых хоть как-то замешаны андроиды, полностью скидывают на них, не пытаясь разобраться, но это дело, кажется, вовсе и не нуждалась в доказательстве: Вячеслав прекрасно видел всё, что происходило. — Нет. В этом не было смысла. — У вас не было камер в доме? — Были, — директор проглотил вязкую слюну, — Ося отключила все их перед тем, как взяться за нож. — А в её глазах? В некоторые модели, насколько я знаю, устанавливают такие для записи на карту памяти, — рассуждает Арс, — особенно для тех, что рассчитаны на детей до десяти лет. — Были, но это бессмысленно! Что ты пытаешься доказать? Я видел это, АрСевен. Я видел, как она копается в её животе и пытается заменить лёгкие на воздушные мешки. — Меня зовут Арсений, — кажется, Арс отвык от обращения по коду. Или, может, это задевает его самолюбие, присвоенное уже его очеловеченной версии, — Я уверен, что это случайное стечение обстоятельств, и няню обвинили ложно. Это не могла сделать её мать или кто-то из родственников? Арсений отказывается верить, что это возможно. В нем будто бы с самого начала есть какой-то трепет в отношении детей. Нежность, возможно, желание укрыть их собой. Няня по натуре, тут уж ничего не попишешь. — Нет, нет, это исключено, — Вячеслав замотался головой, — Зачем ей убивать нашу дочь? — Может существовать множество мотивов, Вячеслав Викторович. Ваша жена — её родная мать? — Нет, мачеха, — директор, кажется, начинает задумываться, не только привычно отрицая другие варианты, — Нина всю жизнь прожила с ней. Ей было полтора года, когда мы поженились. — Она изменяла вам? — Откуда мне знать? — Слава сводит брови, — Провокационные вопросы ты задаёшь. — У вас осталась на руках копия памяти Оси? — Да, но это ничего не решит! — Вячеслав Викторович выходит из себя. От уравновешенного мужчины чуть старше средних лет остаётся только пиджак да брюки. — От этого может зависеть судьба множества андроидов и людей. — Признай, Арсений, — директор упирается руками в стол, гневно заглядывает в глаза напротив, — тебя ведь волнует только твоя. Разве нет? — Вы правы, я преследую эгоистичные цели, — кивает Арс, — Меня интересует судьба моего человека. В большинстве своём это так, но мне не наплевать и на жизни других людей и андроидов, которые друг без друга не представляют жизни. — Ты входишь в их число? — Я отношусь к Антону с нежностью, и считаю, что он имеет право на счастье, — Арсений избегает прямого ответа. Он не уверен. Совсем не уверен, — Каждый ведь имеет право на жизнь, которая будет иметь смысловую окраску. Я прав? — Ты меня удивляешь, — директор снова примастился на кресло, сложил под подбородком руки. Его эмоции улеглись, и он более чем готов продолжить конструктивный диалог, — Ты не похож на андроида. — Верно, — Арс тряхнул голвой, откидывая от виска, где недавно был диод, чёлку, — я – девиант. — И ты нисколько не боишься смерти? — Боюсь. — </i>Тогда почему не просишь спасти именно тебя? — Потому что я боюсь не своей смерти, — поясняет Арс, отводя назад плечи, — <i>Смерть – элемент бесконечного круговорота, но особую ценность имеет, когда взамен ей предлагается множество жизней. — Ты ещё и философ, — ухмыляется директор, — Я не верю в твои сказочные теории, но записи проверю, — вздыхает он, — Ты мне нравишься. Твой уклад мыслей нравится. Живи, пока. Может, ты что-то докажешь. — Я могу идти? — Да, да. Позови Игоря. Скажу, чтобы не торопился вести тебя на плаху, — Вячеслав снова влез в папку с бумагами, — по документам ты всё равно уже утилизирован.

* * *

— Должно быть, теперь мне стоит обращаться к тебе на «вы», — улыбается директор, пожимая железную руку, обтянутую селиконовой кожей, — Теперь вы – официально личность. — Я не стал бы ей без вашей помощи, Вячеслав Викторович, — улыбается Арсений, уже предвкушающий долгожданную встречу с Шастуном. Нужно было скрываться несколько лет, чтобы остаться без внимания СМИ и прочих журналюг, которые не упустили бы шанс зацепиться за потенциальную угрозу человечества. Так сказал директор. Почти семь лет прошло с момента его полного исчезновения из жизни Антона. Ждёт ли он его? Вряд ли. Он наверняка уверен, что Арса и в помине больше на белом свете нет. Обрадуется ли встрече сейчас? Примет ли? Арсений мог бы стать хорошим детективом: он докопался до истины в деле о безжалостном убийстве маленькой Нины. Оказалось, что это на самом деле была её мать, желавшая скрыть от мужа случайных любовников, снующих туда-сюда мимо девочки, наверняка бы рассказавшей обо всем отцу, а заодно и упрочнить мысль в голове своего Славика, что им нужен ещё один ребёнок. Просто жизненно необходим, чтобы мамочка могла не беспокоиться о том, что останется с голой задницей посреди улицы. Ужасная женщина.. Выпотрошила ребёнка в порыве злости, да ещё и так успешно подставила Осю, пытавшуюся «починить» маленькую хозяйку. Арсений смог. Смог доказать, что он железный, но не смотря на это живой, как и другие андроиды, обревшие человеческое сознание. Антон смог. Смог добиться успеха в собственных глазах и глазах общественности. Они смогли. Смогли начать жизнь снова. Теперь всё получится. Всё уже получилось.