ARSeven: железный, но живой

Как бы не успокаивала сына Майя, слезы, от чего-то, никак не пересыхали, и влажные дорожки на щеках продолжали обновляться раз за разом, пока наконец не подействовало принесённое медсестрой снотворное. Странная штука – укол обезболивающего. Ввести иглу под кожу, чтобы стало легче.. Как меньшее из зол? Звучит абсурдно, но перестала болеть изодранная мышца бёдра, и голова, кажется, остыла. Единственное, что теперь удручало – никакое обезболивающее не обезболит раны внутри, глубже тела, глубже кожи, глубже мяса, глубже, чем может дотянуться самый искусный хирург. Антон уснул, совсем обессилев. Мать сидит над ним, держа, в буквальном смысле, руку на пульсе, не смотря на наличие вечно пищащих аппаратов, говорящих о том, что её ребёнок жив. Теперь не снится ничего. Наверное это потому, что сон не свой, а только нагнанный препаратами. Антон ничего не видит. Не хочет видеть. Не может видеть. Голова пуста настолько, что ветер внутри прогоняет одну и ту же фразу, которая сплошной кривой строкой отскакивает от стен черепной коробки, каким-то чудом уцелевшей после всего, что пришлось пережить, летит в соседнюю, и от неё несётся обратно, не позволяя даже сейчас, в серой ряби забыться хоть на минуту. Антон уже не различает букв, но знает наверняка, что это «а я вас нет» будет приследовать его до конца всей жизни, как и мысль о том, что Арс ушёл сам. Совсем маловероятно, что кто-то докажет обратное. Его нисколько не огорчает раздробленная бедренная кость, открытый перелом, семнадцать швов и потенциальное заражение крови. Грустно то, что он снова останется наедине со своими страхами, наедине со своим одиночеством, наедине с тишиной в квартире, нарушаемую редким жужжанием холодильника. Антон впишется из больницы скоро, потому что всё обошлось меньшими потерями. Пара месяцев в дренаже под гипсом, и, считай, всё – снова жив, снова здоров, снова может ходить и радоваться жизни. При условии постоянного душевного спокойствия, конечно. Коего, конечно, не будет. Потому, конечно, что он будет винить себя во всем, что произошло с ним, с Майей, с людьми вокруг. С Арсом, конечно. В самую первую очередь. Где он? Что с ним? Как он? Почему его нет? Когда Антон оступился? Когда признался, что любит его? Или когда перестал ненавидеть? Или, может, когда разрешил ему обнимать себя, если становилось плохо? Когда пустил в свою жизнь? Или с самого начала, когда позволил войти в свою обитель пакетов из-под доширака, пластиковых стаканчиков, заплесневелой посуды в раковине, пыли на окнах, полках, стенах, косяках и даже на самом себе? Есть ли вообще смысл думать об этом? Ничего не изменится. Он останется наедине с собой: со своими тараканами, разумеется, разбежавшимися из кухонных углов, чтобы успешно засесть в голове, с идеальной чистотой на первые два дня, со своим отражением в зеркале, которое будет напоминать о том, что виноват во всем он, несмотря на всю свою ничтожность, сломанную ногу, порванную мышцу, синяках и ссадинах, потому что не смог защитить ни себя, ни его. Было бы в нем чуть больше здравого, может быть, всё и сложилось иначе. Здравого чего? Да чего угодно: смысла, ума, взгляда, тела. Он останется один после того, как внезапно, на пару недель ощутил себя по-настоящему нужным. Да, он знал, что вся забота, так окружившая его, все люди, появившиеся рядом снова, всё желание жить – плоды кропотливой, практически ювелирной работы программы Арсения, а вовсе не его самого, но всё равно это было именно то приятное чувство, сформировавшееся где-то в районе груди, под рёбрами и мягко пульсирующее, оставляя тёплый, почти обжигающий шлейф временного спокойствия. Того, что настигает в моменте. Антон не знает, так уж был ему важен Арсений или только его навязчивое внимание, отражаюшее всю возможную мирскую заботу, которой не хватало, но он определённо уверен, что всё снова пойдёт под откос, совершенно не спрашивая его вполне себе наркоманского, после разнообразных успокоительных препаратов, вкачанных в него за эту уже закончившуюся практически незаметно неделю, мнения. Интересно, как скоро он попробует умереть? Наверное, недели через три, когда даже дочиста вылизанная квартира, где пахнет приготовленным завтраком снова станет свалкой, где витает запах безнадёжной пустоты. Наконец Антон оказывается дома. Уже завтра начнётся сентябрь. Он, глупый, надеется увидеть Арсения в квартире. Может быть, он нашёлся и вернулся? Может быть, он правда любит Антона? Может быть, его нашла Майя, и в месте они решили устроить Антону сюрприз? Может быть.. Может. Но не будет. Шастун с энтузиазмом прокручивает колёса коляски, заворачивая во все комнаты и изучая каждый уголок. Он надеется, что Арсений мог бы вернуться. Что-то шуршит за шторой. Конечно, это он! Он наверняка снова моет окно, чтобы Антон вернулся в чистый дом! Он же само воплощение заботы. Антон оказывается рядом, с воодушевленным «Ага!» сдирая штору с гардины. — Блять! — вздрагивает тело за занавеслм тюли, подскакивая, — Антон, ты чего? Ира разворачивается, вскидывая брови. — Я? — уже без энтузиазма переспрашивает Антон, — Я – ничего. Прости. Разочарование. Он ждал Арсения. Он надеялся. И надежды его вновь сломаны. Кузнецова озадаченно покачала головой. Она уже знает суть проблемы и в глазах Шастуна вполне чётко читает, что совсем не её он хотел увидеть за синей шторой. — Я – ничего, — повторил Антон, уезжая на балкон, где, наверное, произошёл переломный момент. Может быть, Арсений сейчас по воле судьбы окажется там? Он обязательно должен быть там! Нельзя ведь, чтобы всё так кончилось. Должна же жизнь хоть раз быть похожей на сказочную. Хотя, может быть, сказочный лимит Антон уже исчерпал: родился у адекватной матери, остался живым после того, как его буквально переехала фура, не сдох от гастрита, после годового пожирания дошираков, спас ребёнка и андроида от расстрела, снова начал ходить. Тут, наверное, всё и оборвалась. Последнее, пятое чудо в этом списке, похоже, было пробным. Чтобы воспользоваться им, нужно купить полную версию приложения «Как в сказке». Антон бы купил, если бы знал, чем оплатить. Его валюту, почему-то, не принимают. Подъезжая к балконной двери, Шастун уже семнадцать тысяч раз подумал, что это бессмысленно, что стоит развернуться и заняться чем-то полезным хоть раз в жизни, перестать верить в сказки и вырасти в самодостаточного взрослого мужчину. Стоит ли говорить, что в его остановке взросления виноват никто иной, как Арсений? Вытолкнув задержанный в лёгких воздух, Антон развернул колёса, а на балконе что-то пошевелилось. — Арс! — почти взвизгивает он от предвкушения, как вцепится в его спину костлявыми пальцами, соскочив с коляски, не задумываясь о том, что сместится в бедре, распахивает дверь и жалобно всхлипывает, от контраста эмоций, хлещущих пощёчины со скоростью света. На вешалке качается пальто, отданное Майей Арсению со словами «Будешь солидным мужчиной». Он надел его только раз, только примерил, когда его только принесли, но Антон плотно сжал полы в пальцах, ткнулся в плотный кашемир лицом. — Сука.. — шепчет он, закусывая губы, — Сука. Сука, сука, сука!! — вырывается крик, все восклики сливаются в один, протараторенный. Антон срывает пальто с плечиков вешалки, прижимает к себе, —  Сука! Ты мне нужен, блять! Нужен, ебаное ведро! — шипит он, сминая складки до побеления костяшек. Арсений ему нужен, но он ему, видимо, нет. Если бы он не ушёл, то ничего бы не случилось. Антон остаётся на балконе, где бежевый кашемир стягивает его слезы в себя. — Антош, — тихо зовёт Ира, кладёт руку на плечо, когда уже темнеет, — я пустырник заварила. Пойдём, с пряниками выпьем по чашке.

* * *

— Девушка, —  вздыхает Антон, устало роняя подбородок на собственную грудь, — его же можно пробить по базам. У него должен быть этот, — защёлкал пальцами, вспоминая слово, — чип! Да, чип! — Антон Андреевич, я понимаю ваше недовольство, но не могу ускорить процесс поисков. — вздыхает работница отделения, — Потерпите, наши специалисты уже занялись поисками. — Я почти месяц терпел! — срывается Антон, едва-ли не стуча кулаками по столу, — Он мне нужен. Вы не можете меня понять. Вы самодостаточная, красивая женщина, замужем, у вас наверняка есть дети и смысл жизни. Посмотрите на меня: инвалид, безработный, который никому кроме матери и в хер не впился, а сейчас потерял важного человека! Как вы можете меня понять? — Вы потеряли ещё кого-то? — поднимает брови девушка, уже и без того заваленная заявлениями о пропаже, — Или вы называете своего андроида человеком? — Да какая разница? — вздыхает Шастун, — Это моё личное дело. — Это наказуемо, — почти шепчет она, прикрыва рот рукой — и административно, и уголовно. Провоцирует девиацию. Лучше воздержитесь от подобных высказываний, Антон Андреевич. Точно. Антон ведь живёт в мире, где андроид — помощник, но при этом ещё и потенциальная угроза человечеству, потому что превосходит человека по силе в сотни, если не тысячи раз: он намного быстрее усваивается материал, буквально услышав его один раз, менее уязвим и, по сути, бессмертен при своевременном техосмотре и устранение неисправностей. Таким образом андроиды – бессмертная раса, созданная человеком для помощи себе, на свою же беду. — Да он человечнее любого из нас! Кто, — Шастун вскакивает с коляски, заменяющей ему костыли, упирается руками в стол, чтобы не упасть, — вот просто скажите: кто готов всю свою жизнь посвятить незнакомому уёбку, при этом ничего не получив в замен, кроме ежедневных посылов нахуй и унижений? Никто! Нет такого человека! Да даже мать Тереза не стала бы возиться с таким! А он возился! — Антон сам не замечает, как из глаз начинают вытекать океаны, скапливающиеся под подбородком, — Он терпел меня. Не только терпел, я даже подумал, что я мог бы быть нужен ему так же, как он мне. Если бы он только был человеком, то, наверное, был бы лучшим актёром! Арсений мог бы быть актёром. Мог бы играть все, но не любовь. Любовь на сцене сыграть нельзя. — Я верил ему, но это только часть программы. Вы никогда этого не поймёте, каково любить того, кто вынужденно остаётся с тобой, — Антон начинает запинаться, глотать слова. — Мне жаль, — опускает голову девушка. Это все, что она может ему сказать. Да, она действительно никогда не поймёт его. Она не знает как можно так страдать из-за машины. — Я хотел снова чувствовать, что я нужен, — Шастун шмыгает уже заложенным носом, чтобы слизь не капнула на разложенные по столу документы, — даже если это была бы только моя иллюзия. Я же его пол..- — Утилизирован, — наконец появляется андроид, вошедший в кабинет без стука. Она здесь на обучении, но скорее как пушечное мясо. Её сожрут с потрохами, как только что-то будет не так. Повесят чей-то косяк и всё, большеглазую «девчонку» с русыми волосами, собранными в пучок, тут же отвезут на перерабатывающий завод, откуда выйдет кто-то другой, с такими же большими глазами, но совершенно другого назначения. — Что? — почти беззвучно всхлипывает Антон, едва разлепляя губы. — Утилизирован, — повторяет железная работница, не меняя интонации, — ARSeven был отправлен на пересборку в цех «Sea Eye» утром семнадцатого августа. Перепрограмированию не подлежал, потому был разобран на вторичное сырье. Флеш-карта с базой данных уничтожена. Антон давно не испытывал этого чувства. Чувства, когда в глазах темно, в ушах звон, поперёк горла стоит тяжёлый железный ком, не позволяющий вытолкнуть из себя ни звука, когда так хочется кричать, рыдать, биться в стены, уже даже не пытаясь спасти себя от этой боли, сломаться окончательно, умереть, в конце-концов. И печально, что ничего из этого сделать нельзя. Не потому, что смотрят люди, не потому, что не хочется ронять авторитет, не потому, что он сильный. Он просто не может. Силы будто бы покинули тело, и их едва ли хватает, чтобы раз в минуту сделать сиплый вдох, наполняющий лёгкие иллюзорным затхлым запахом гнили, тут же распространяющимся по всему его существу, проникающим в каждый капиляр, заменяя собой даже кислород в крови. Антон понимает, что теряет сознание, но тут же возвращается в тело, и он, не поднимая головы, крутит колёса своей коляски а направлении двери, глотая всхлипы, которые разрывают нутро на части.

* * *

— Ненавижу тебя, Арс, — всё ещё сипит Антон, с трудом выговаривая буквы, прижимает к груди совершенно мокрую Квакушку, — Ненавижу, понял?! Он не может спать один, если не питается таблетками, а их больше просто нельзя – ещё немного, и привет, дорога из жёлтого кирпича, ведущая в псих.больницу. Ира унесла всё, напоминающее транквилизаторы, в том числе и снотворное, чтобы избежать «случайной» передозировки, и не довести до синдрома отмены и без того настрадавшегося Шастуна. Ещё немного стресса, и всё кончится плачевно. Намного плачевнее ожидаемого. Антон пытается сложить ноги на колбасовидную подушку, тычется в неё лицом, но должного удовлетворения не получает. Он не уснёт. И потому, что прекратил жрать успокоительные пачками, и потому, что привык закидывать ноги на Арсения настолько, что пришлось пить снотворное, чтобы отключаться в рандомный момент существования, не успев задуматься о отсутствии тёплого андроида, лежащего рядом. Ему почти жизненно необходим Арсений, но его, увы, нет, и быть не может. Последняя надежда на то, что он найдётся – похоронена, и осознание того, что ушёл он не сам, а был сдан, как потенциально опасный, ситуацию не спасает нисколько. Теперь Антон знает, что всему пришёл конец, как бы не хотелось отрицать это. А ему много ли надо? Маленький домик, русская печка, пол деревянный, лавка и свечка, только мы, похоже, перепутали истории. Если в «Летучем карабле» появился волшебный Водяной, который водится с лягушками и живёт как поганка, вынул для Василисы Иванушку со дна и вручил ему инструменты, чтобы он строил своё счастье, здесь такого не будет. Это, в конце концов, не сказка. Это – печальная жизнь, из которой выход один: окно. Ну, или петля, которую Антон даже повесить не сможет, потому что стоять без опоры всё ещё невыносимо больно. Теперь когда-то долгожданная боль стала наказанием, и если ещё весной он готов был принимать её, то сейчас просто не выдержит. — Всё из-за тебя. Антон закрывает глаза. Открывает. Ужасно хочется спать, но слишком пусто в квартире, чтобы выпустить сознание из головы в свободное плавание. * * * Шастун толком не спит уже четвертую неделю. С завтрашнего дня можно будет возобновить курс снотворных, а ещё, как водится, пора бы снова начинать жить: работать выйти, в социуме показаться, матери позвонить, в конце концов. Говоря проще – показать, что он ещё не до конца разложился. А так ли это? Может, запах гнили и мокрого железа, вставший у него в лёгких, его собственный? Его разлагающейся плоти и крови, которая отдалённо напоминает ржавчину? Может, его механизм жизни сломался, и всё банально просто на самом деле, а всё ищут проблему совсем не там? Наверняка бывают неисправности, которые неисправны настолько, что их исправить невозможно априори, и никакие импортные детали тут не помогут, потому что их попросту больше не выпускают. Антон не чувствует себя целым. Он – кусок мозаики, из которой забрали добрую часть деталей. Теперь что-то не сходится. Его части не стыкуются между собой. Он понимает, что начинает сходить с ума. Разговоры с Квакушками ещё куда не шли, но практически состоявшийся диалог с несуществующим больше куском железа, похоже, не сулит ничего хорошего. Шастун откидывает подушку, сдвигается к краю и свешивает с кровати ногу. Может быть, его утащит какой-нибудь подкроватный монстр? Или поноет вместе с ним: бесплатной клининговой службы-то него больше нет. Наверное, надо бы занять голову чем-то другим. Завтра. Завтра он обязательно начнёт. Ну, или по крайней мере, попытается начать. Или послезавтра.. Или к следующему понедельнику. Или всё-таки через месяц. Или наконец перестанет лелеять неисполнимые мечты.

* * *

— Поз, поехали в японский бар? — предлагает Антон, почёсывая скудеющую щетину с совершенно убитым выражением лица, — нахлещемся саке, шлифанём Гитлером. Гитлером они уже сколько лет обзывают немецкое пиво, за что ни раз получали в нос, в ребро, под дых, но не перестали использовать чем-то очень их забавящее словцо. — Не сегодня, Шаст, — практически сразу отсекает Дима под детский плач у трубки, — Савина, Савина! Погоди, не..Катя! Ладно, всё, Тох, потом, — и скинул. Примерный семьянин, до жути занятой, да и с утра ему не валяться на зелёных колбасовидных подушках, а идти сверлить зубы какой-то сквернохарактерной женщине, у которой буровой аппарат с собой – язык. Антону, получается, даже выпить не с кем. Прекрасно. Значит он будет пить один, как настоящий алкаш, убиваться над тем, чего не может изменить и прожигать последние годы за бутылкой родной палёной «Белки». Шастун не собирается показываться из дома, раз никому не нужен, а потому собирает из всевозможных доставок свой вечерний рацион разнокалиберного алкоголя, которым зальётся, как заливался в далёкой, как теперь кажется, молодости. Он напивается уже к часу дня, не смотря на план растянуть удовольствие, чтобы медленно вышибать из головы все мысли поочерёдно, чтобы разучиться думать, но понять это перед тем, как совсем утонуть в прострации. Лежать на полу не так уж плохо. Особенно если нет сил добраться до кровати. Эффект достигнут. Достигнут, но не тот: вместо сладостного забытия, Антон тонет в нахлынувшей тоске и ощущении пустоты, всепоглощающей и всеобъемлющей, заполоняющей теперь и всё его тело изнутри, переселяясь из квартирных стен, наконец вытесняя гниль. Стало легче? Нет. Антон захлёбывается. Захлёбывается дешёвым виски, захлёбывается слезами, захлёбывается лимонным соком, который выхлёстывает без раздумий, захлёбывается своей никчёмностью, наконец добравшись до зеркала в коридоре. — Я тебя вижу, — хохочет отражение. — А я тебя нет, — роняет Антон, бессильно свешивая голову между плеч. — Ты никто, — бледные ладони прижимаются к стеклу. — Я помню, — кивает Шастун. — Нам надо умереть. — Только тебе. Он не готов. Арсений бы не простил. Нет, простил бы. Он бы всё простил. Он железный. Антон бы не простил себе, если бы все старания пошли через лошадиную задницу, а уже они очень активно ищут конский хвост.

* * *

— Сама ты «мяу», заткнись нахуй! — практически орёт Антон, высовывается из окна и повисает вниз головой, кое-как держась за раму, — Блять, блять, блять! Кто-нибудь!.. Что-то потянуло за штанину назад, и Шастун завалился обратно в комнату, тут же хватаясь за сердце, надеясь поставить его на место, чтобы не выпало из горла, где, кажется, сейчас застряло. В комнате совершенно пусто, но штанина порвана. Гвоздь, торчащий из принесённой с помойки тумбочки, буквально спас его, подцепив джинсу. Когда Антон дёрнул ногой, тумбочка оттолкнулась с привычного места, потянув его за собой. — Вот.. — кашляет Шастун, переводя дыхание, — А все говорили «нахуй надо, нахуй надо», а она мне жизнь спасла. Видимо, у всякой мебели есть тенденция вытаскивать его из разноглубинной жопы. Сперва коляска, потом АрСевен, потом тумбочка. Людям, видимо, он не настолько приятен, чтобы тратить на него свой жизненный ресурс. Ну ладно, не всем. Но люди и не могут быть рядом двадцать пять дней в неделю, тридцать один час в сутки. Уже месяц не просыхающий Шастун обнимает маленькую тумбочку, чуть ли не целуя в дверцу, нашёптывая, как она прекрасна и добра, раз уж не дала сдохнуть. — Родненькая, — бубнит Антон, прижимаясь щекой к верхней её грани, — милая, хорошая, самая-самая тумба из всех самых-самых тумб! Дала мне шанс на жизнь, да? — он разговаривает с ней интонацией, свойственно для общения с чем-то умиляющим. Ребёнком, например, кошкой, собакой, морской свинкой. — И Арсений когда-то дал.. Шанс. Ты не подумай, — махнул рукой, постукивая её по «спине», — Вы не родня случайно? Может вас один папа Карло собрал. Только тебя я с помойки забрал, а Арсения уже вряд ли когда-то найду. Бедный мой Арс.. Шаст шмыгнул, до сих пор обнимая деревянный ящичек с дверцей. — Разговариваю с тумбочкой... Это ли не психоз? — О да, — кивает Матвиенко из дверного проёма, в полусогнутых руках держа две бутылки чего-то градусов на тридцать девять покрепче простокваши, — Это уже белочка. Когда будешь завязывать? Наконец сподобился выпить с Антоном. А, точно. Он не пьёт, только сидит и смотрит. Сука. Следом за Серёжей, зашедшим в незакрытую дверь, подняв трубой хвост, сменит кошка. Кошка, которая чуть не довела Антона до истерики своими подоконными «мяу», а потом ещё и выманила в окно. — Завтра, — Антон скорее хватает из его рук бутылки, срывает крышку и делает глоток – опохмел, — Завтра. Опушённый влажной шерстью скелет тут же оказывается у его ног, крутясь вокруг них восьмёркой и как бы спрашивая «Что? Чего? Ты меня звал? Я тут, говори, мяу». — Завтра, говорю. Я тебя не звал. — М-мя, — отвечает ему зверь, трётся мокрым ухом о штанину и облизывается, глядя своими зелёными бусинами в покрасневшие антоновские глаза. — Похоже, теперь это твоя кошка. — Ага, и зовут её Завтра. Комок свалянной шерсти пошевелил ушами. — Да ну нахуй, — ещё возмущается Шастун, отодвигая от себя кошку, но она, естественно, снова жмётся к нему. — Ну круто, теперь ты не один, у тебя и твоих отмазов есть Завтра. — Не дури, — хмурится Антон, — От тумбочки и то пользы больше, чем от... — подбирает слова, — кошки. Не подобрал. Завтра смотрит на него большими, иссиня-зелеными глазами, мурлычет, обвив щиколотку хвостом. — Ну-у, — угрожающе тянет Шастун, — ладно, пусть живёт пока. До первой лужи, — он пригрозил ей пальцем и шагнул из комнаты.

* * *

Звонок в дверь. Антон, переживая ломку после недели, в период которой вёл трезвеннический образ жизни, ползёт к двери, но Завтра, почему-то, не бежит за ним, чтобы сесть перед дверью и заглянуть в душу зашедшему, как обычно. Она засела на шкафу, прищурилась и теперь только помахивала кончиком хвоста, таким образом донося до Шастуна, что чем-то обеспокоена. Антон цокает языком, показывая, что её знаки мало его интересуют, молча открывает дверь. Он всё ещё спит плохо, не ощущая с собой рядом тёплого тела, но вымытая, вполне ухоженная теперь по настоянию Иры тушка Завтра, ночью устраивающецся на груди, хоть как-то способствует кратковременному сну. — Ты?.. — Шастун не понял, не приглючилось ли ему снова знакомое лицо, потёр глаза подушечками пальцев. — Здравствуйте, Антон Андреевич, — улыбается темноволосый, синеглазый, высокий мужчина, поблёскивая голубым диодом в виске. — Арс! — Антон взвизгивает от внезапного сюрприза, подпрыгивает, раскидывает руки, чтобы обнять, но, почему-то, Арсений, непонятно откуда взявшийся, не делает того же, как было раньше, — Нет. Ты не Арсений, да? — Да, вы правы. Мой код: AReight, то есть  АР-восемь, но вы можете назвать меня так, как считаете нужным, — андроид в синей потельной мастерке под горло смыкает и размыкает пушистые ресницы, такие же как у Арсения, но над совершенно другими, не живыми, не важными, не осмысленными глазами, — Я – компенсации от компании «Sea Eye», вместо предыдущего вашего андроида. Директор передаёт свои извинения за то, что произошло. Программист, составлявший его коды уже уволен, так что вам не стоит волноваться о возможной опасности. Антон опускает голову. — Уходите. Я принимаю извинения, но отказываюсь от вас и вашего пребывания в моей квартире, — открывает дверь шире, чтобы андроид, всем своим видом давящим на больное, исчез, — Всего доброго. И закрывает дверь. Завтра тут же слезает со шкафа, просится на руки. То ли за лаской, то ли чтобы пожалеть Шастуна, к которому скорее относится как к котёнку, нежели как к хозяину. Она бы заговорила с ним, утешила бы, но может выдавить только «мяу», и лизнуть солёную щёку шершавым языком. — Да всё нормально, — сжимает губы Антон, положив руку на мягкую спину кошки, — не волнуйся. Ни завтра, ни сегодня..надо уже свыкнуться с мыслью, что он не может вернуться. Антон стал сопливым сухарём. Как просфорка, замоченная в вине, сухарь, упавший в гороховый суп, хлеб, спущенный ребёнком в унитаз, просто, в конце концов, кириешка, на которую чихнули. Ему, вроде, всё стало безразлично, и только ревётся, до сих пор, почему-то, но боли, такой жгучей как раньше, уже нет.

* * *

Антон трезвеет окончательно. Четвёртый месяц ломки закончился её отсутствием, а потому снова захотелось выйти на улицу. Выйти и, может, снова начать жить, вдохнуть воздуха в лёгкие побольше, закашляться и спросить, чем так воняет, а кто-то ответит из окна: «это кислород, бро». Кислород. Антону его не хватает, потому что гулять одному, как выяснилось, невообразимо скучно. Ладно бы просто одному, но с ощущением незаполнимой зияющей дырени внутри это кажется невыносимым совсем. Антон приходит туда, куда Арсений притащил его после первого и последнего их похода в бар, и остаётся ему только сидеть под тусклым мерцанием звёзд, пить пиво, купленное в каком-то убогом ларьке у дороги, думать о том, что одиночество циклично – всё, как в прошлый раз, только теперь мысли обоснованы: он сидит один, свесив ноги с обрыва над рекой, едва не дотягиваясь до воды, дышит спертым и влажным воздухом, пропитанным рыбьей чешуёй, а за спиной ржаное поле, которому, как кажется, нет конца и края, пока из-за горизонта не мелькнёт тёмный силуэт, против закатывающегося золотого диска солнца, и не донесётся привычный, почти родной голос, который будет выкрикивать его имя и радоваться, несмотря на запрет, а потом, раздвигая колосья, бежать, ломая ноги и сучья под ними, обнимать до треска в костях, плакать бесслёзно, железно, целуя загорелые щёки в светлых веснушках, заглядывая в мокро-зелёные глаза напротив, а потом долго лежать, откинувшись друг на друга и почти не дыша, наслаждаться сегодняшним днем лета, ощущая, как щекочет иссохшая без дождя трава босые стопы, а под горлом всё бьётся и бьётся сердце, отдаёт в мозг, и тогда Шастун понимает — он лежит один, над головой кружит серая птица, широко расправив куцые крылья, искусанные кем-то, выслеживает то, чем планирует поживиться, а Арс разобран на запчасти или выкинут где-то на свалку за негодностью, а может медленно сходит с ума, пока из его тела вынимают поочерёдно болты и микросхемы, и мысли читаются все до единой, пока его память разбирается на осколки, чтобы не выпустить больше ни одного такого «живого Арсения» в мир; понимает — ничего никогда не повторится дважды, встаёт на ноги, подаренные тем же Арсением, свешивает одну с кривого края, примеряясь, стоит ли сигануть вниз, замирает: в голове центрифугой крутится, сбивая по пути все остальные мысли, «живи», Антон шагает назад, падает в копну колючего сена и вытирает снова окружившие глаза слёзы. Он остался наедине со своим одиночеством, как бы страшно не было это признавать. На дворе снова август. Он пропил почти год своей жизни, не получил от неё никакого удовольствия, а Арсений наверняка был бы против. Да, сейчас ему и сам Шастун, и его жизнь до лампочки, но почему-то Антон теперь твёрдо уверен, что больше не будет пить. Нужно что-то сделать. Нужно как-то изменить ход истории. Нужно совершить что-то великое Настолько, чтобы Арс, если бы ещё существовал, оценил это. Да, у Антона нет машины времени и он не вернётся в нужный день, чтобы не отпустить Арсения никуда и остаться с ним. Да, у него нет возможности вернуть Арсения, выкупив карту с его памятью. Да, у него нет вселенского влияния на разум людей, чтобы они перестали бояться андроидов. Единственное, что у него есть – его память и желание сохранить её. Арсений сделал слишком много, чтобы о нем так просто забыть.

* * *

По залу разносится громогласное «Встать!», и присяжные поднимаются, скребя мраморный пол ножками стульев. — Суд идёт.