Хищник и его жертва

Воздух в полицейском участке пах старым кофе, пылью и остывшим металлом. Он располагался в двадцати минутах ходьбы от пещеры — достаточно близко, чтобы сюда можно было доставить раненого, но достаточно далеко, чтобы не быть свидетелем того, что могло происходить в пещере. Уэнсдей оказалась здесь первой — её доставил помощник шерифа сорок семь минут назад. Она влетела в участок не шагом, а почти бегом, едва дверца патрульной машины захлопнулась за её спиной. Это редкое, прерывистое движение, будто её всё ещё нёс вперед импульс чужой воли, заставило бы Энид замереть в изумлении. Каждый мускул был напряжен до предела, дыхание — сдержанным и четким. Это было физическое проявление ярости — не только на Тайлера и Лорел, но и на эту вынужденную пассивность, на необходимость принимать чью-то помощь. Теперь она сидела на стуле для допросов, идеально прямая, и смотрела на директора Уимс, стоявшую у потертого стола. Ларисса Уимс, чье лицо обычно напоминало высеченную из мрамора маску, выглядела… усталой. В морщинах у ее глаз читалось тяжелое бремя знаний, которые никогда не должны были покидать стены Невермора. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы тебя осмотрел врач, Уэнсдей? — голос Уимс был ровным, но в нем слышалась озабоченность. На плече Уэнсдей темнело пятно крови, проступившее сквозь ткань рубашки, а на щеке алела неглубокая царапина. — Не требуется, — отрезала Уэнсдей. Ее взгляд был прикован к запыленному окну, за которым виднелась кромка леса. — Мои травмы поверхностны. Его — нет. Она не уточняла, о ком речь. Уимс и так понимала. — Шериф уже в пути. Он передал по рации, что… — Уимс замолчала, услышав скрип тормозов и хлопок дверей снаружи. Уэнсдей не двигалась, но каждый мускул в ее теле напрягся, превратив ее в струну, готовую лопнуть. Она слышала приглушенные голоса, металлический лязг, тяжелые шаги. Дверь в участок распахнулась, впустив внутрь утренний воздух и группу людей. Первым вошел шериф Гэлпин, его униформа была в грязи, лицо мрачным. За ним, послушный и остекленевший, шагал Тайлер, его запястья сковывали наручники. Взгляд был пустым, завороженным песней Бьянки, что делало его покорным. Это зрелище вызывало у Уэнсдей странное раздражение. Она предпочла бы видеть в его глазах ярость, борьбу — нечто, достойное монстра, который едва не разорвал ее на части. И лишь потом, будто не решаясь пересечь порог, в дверном проеме показались остальные. И Ксавье. Он опирался на Бьянку, его лицо было бледным под сгустками запекшейся крови и синяками. Правая рука с неестественно выгнутыми пальцами была бережно прижата к груди. Каждый шаг давался ему с видимым усилием, но он шёл, высоко держа голову. Их взгляды встретились через всю комнату. Что-то тёмное и незнакомое сжалось у Уэнсдей внутри. Не жалость. Ни в коем случае. Это было нечто острое и колючее, похожее на осколок стекла, вонзившийся под кожу. Досада. Досада на то, что его так легко сломать, и на то, что вид его ран почему-то мешал ей дышать полной грудью. — Аддамс, — голос шерифа прозвучал хрипло. Он смотрел на неё с чем-то, отдалённо напоминающим уважение, смешанное с усталым облегчением. — Твои показания. Завтра, в десять. Сейчас я хотел бы поговорить… с сыном. Она кивнула, односложно. Её миссия здесь была завершена. Загадка раскрыта, преступник обезврежен. Логический цикл замкнулся. Почему же тогда её ноги не хотели уходить отсюда? Ксавье осторожно отделился от Бьянки и сделал несколько неуверенных шагов в её сторону. Его глаза, цвета весенней листвы, были полны вопроса, на который она не знала ответа. — Уэнсдей... — он начал и замолчал, словно ища слов. Она выдержала его взгляд, её лицо было непроницаемой маской. Внутри же всё кричало. Он был слаб. Он был уязвим. Он позволял другим причинять себе боль. И всё же он стоял перед ней, живой, и этот факт вызывал в ней странное, тихое ликование, которое она отказывалась признать. — Твоя рука, — её собственный голос прозвучал для неё незнакомо, без привычной резкости. — Она требует медицинского вмешательства. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Да. Думаю, да. Между ними повисла пауза, густая и многозначительная. Бьянка тактично отошла к другому столу, уводя за собой шерифа. Они остались одни в коридоре полицейского участка. — Он сказал... — Ксавье кашлянул, поморщившись от боли. — Он сказал, что вы... целовались. Уэнсдей подняла подбородок. Так вот в чём дело. Ревность. Примитивная, животная эмоция, которая заставляла его забывать о собственных сломанных костях. — Это был тактический манёвр, — отрезала она, поворачиваясь, чтобы уйти. — Для сбора доказательств. Эффективность метода оказалась преувеличенной. Тебе пора в больницу. Думаю, здесь дальше справятся без тебя. Она сделала несколько шагов на выход, чувствуя, как его молчаливый вопрос обжигает ей спину. Затем остановилась. Не оборачиваясь, бросила через плечо: — Твой рисунок. Тот, что в пещере. Он был безвкусным и чрезмерно драматичным. Она услышала, как он тихо рассмеялся — хрипло и устало. — Спасибо, — сказал он. — Я старался. И в этот момент Уэнсдей поняла, что их странный, неудобный танец двоих ещё далёк от завершения. Возможно, он только начинается. Она вышла из участка и продолжила путь к школе, к своему одиночеству, к своей печатной машинке. Но теперь за её спиной оставалось нечто новое — неразрешённое напряжение, тихий вызов и образ избитого, но не сломленного художника, чьё имя, против её воли, теперь было навсегда вписано в ткани её существования. А в кармане её пальто лежал маленький, заострённый осколок стекла, который она незаметно подобрала в склепе. На всякий случай.