Хищник и его жертва

Тишина в кабинете директора Уимс была иного свойства, чем в полицейском участке. Она была густой, настоянной на столетиях знаний и секретов, хранимых стенами Невермора. Пылинки, кружащиеся в луче холодного утреннего света, падающего из высокого окна, казалось, боялись нарушить этот покой. Уэнсдей сидела напротив Ларисы Уимс, ее спина была выпрямлена в безупречную линию. Она не испытывала ни страха, ни благоговения — лишь терпение хищника, ожидающего, когда более медленная добыча изложит свою мысль. — Показания шерифа и мисс Барклей весьма… исчерпывающи, — начала Уимс, ее пальцы сложены домиком перед собой. — Как и твои. История Лорел Гейтс будет предана огласке в искаженном виде, понятном для норм. Серийный маньяк-одиночка. Это лучше для всех. Уэнсдей ответила безмолвным кивком. Ее не заботила официальная версия, пока она не мешала фактам. — Однако, — Уимс откинулась на спинку кресла, и ее взгляд стал тяжелым, — есть вопрос, оставшийся за кадром. Шериф упомянул, что когда он нашел сына, мисс Барклей и мистера Торпа, то заметил на спине последнего нечто… живописное. Уэнсдей не дрогнула. Она предвидела этот вопрос. — Неопознанный биологический объект, напоминающий отрубленную кисть, — продолжила Уимс, подбирая слова с клинической точностью. — Проявил признаки автономной жизни, активно жестикулировал, после чего… куда-то исчез. Ты что-нибудь знаешь об этом? Внутренний монолог Уэнсдей был стремительным и безжалостным. «Они видели его творение. Хрупкое, несовершенное, но эффективное. Он использовал кровь. Он переступил черту». — Нет, — солгала Уэнсдей, глядя директору прямо в глаза. — Возможно, побочный эффект манипуляций Лорел. Остаточная энергия Хайда. Уимс задержала на ней взгляд на мгновение дольше необходимого. Она не поверила. Но кивнула. — Возможно. В таком случае, я рада, что мистер Торп избежал серьезных последствий. Его отец уже выехал в больницу. — В голосе Уимс прозвучала едва уловимая нота сочувствия. Она знала историю семьи Торп. Мысль об отце Ксавье вызвала у Уэнсдей новую волну того самого острого, колющего чувства. Она предпочла обозначить его как раздражение от некомпетентности окружающих. — Если инквизиция окончена, я могу идти? — спросила она, вставая. — У меня есть неотложное дело. Уимс снова кивнула, и на ее губах на миг мелькнула тень улыбки. — Конечно. И, Уэнсдей… Спасибо. Уэнсдей вышла из кабинета, не оборачиваясь. Ее «неотложное дело» ждало в больничной палате.

***

Палата в иерихонской больнице пахла антисептиком и притворной стерильностью. Воздух был неподвижным и безвкусным. Уэнсдей застыла в дверном проеме, наблюдая. Ксавье лежал на койке, его правая рука — от кисти до локтя — была загипсована. Лицо, очищенное от крови, было бледным, а синяки набирали цвет, проходя стадии от лилового до желтого. Его глаза были закрыты, но веки подрагивали. Он не спал. Он притворялся. Рядом, у окна, стоял высокий мужчина с сединой на висках и в позе, выдающей привычку командовать. Отец. Он смотрел на сына с таким сложным коктейлем из вины, страха и отчуждения, что Уэнсдей почти физически почувствовала его тяжесть. — …Врачи говорят, что кости срастутся, — сказал мистер Торп, его голос был неестественно громким в тишине палаты. — Но… Ксавье, тебе нужна помощь. После всего, что ты пережил… — Я не нуждаюсь в психологе, отец, — голос Ксавье был тихим, но твердым. Он не открывал глаз. — Мне нужен покой. — Но этот монстр… он мог… — Со мной все в порядке. Уэнсдей поняла, что ее присутствие больше не является тактическим наблюдением. Сделав шаг вперед, она позволила половицам слегка скрипнуть. Ксавье тут же открыл глаза. Его взгляд нашел ее мгновенно, будто он чувствовал ее приближение. Мистер Торп обернулся. Его взгляд, скользнув по Уэнсдей, выразил легкое недоумение, смешанное с надеждой. Возможно, он видел в ней обычную одноклассницу, знак того, что у его сына есть нормальная жизнь. — Я… дам вам поговорить, — поспешно сказал он и вышел, оставив их в гулкой тишине палаты. Уэнсдей подошла к кровати. Она не садилась. — Твой отец, — констатировала она, — испытывает комплекс вины, подпитываемый годами эмоционального пренебрежения. Его попытки загладить свою вину неэффективны и раздражают. Ксавье слабо улыбнулся. — Ты всегда так прямо говоришь. Она не ответила. Ее взгляд, обычно быстрый и аналитичный, застыл на его гипсе. Он скользнул по неестественной белизне повязки, по сине-багровым разводам синяков на его скуле, по едва заметной дрожи в его здоровой руке, лежавшей на одеяле. — Как ты? — её голос, обычно отточенный как лезвие, вдруг, неестественно для нее, смягчился. Ее пальцы сжались в кулаки. Ярость, которую она чувствовала, когда сражалась с Тайлером, вернулась снова, глядя на последствия его работы. — Я… ну, могло быть и хуже. Я должен сказать спасибо тебе за то, что ты вразумила Тайлера. — Он причинил тебе сильные повреждения, — сказала она, и в её глазах, поднятых на него, вспыхнул тот самый огонь, что она обычно прятала за стеной безразличия. — Его нейтрализация была логичным шагом. Она не сказала «я переживала». Она сказала это всем своим видом — сжатыми кулаками, сорвавшимся на мгновение голосом, огнём в глазах, который говорил не просто о логике, а о личной, почти животной ярости за причинённую ему боль. И Ксавье, глядя на неё, понимал это гораздо лучше, чем если бы она произнесла это вслух. Он улыбнулся, а Уэнсдей перевела тему. — Они не спросили о руке? О той, что ты создал в пещере? — Спросили. Я сказал, что ничего не помню. Что, вероятно, это была галлюцинация, вызванная сотрясением и шоком. — Он посмотрел на нее. — Они поверили. — Глупо с их стороны. — Да. Между ними снова повисла та самая пауза, густая и многозначительная. — Зачем ты пришла, Уэнсдей? — наконец спросил он. — Убедиться, что я не сломался окончательно? Она рассмотрела его — бледного, избитого, но с непотухшим взглядом. — Ты сломан, — произнесла она, и в её голосе прозвучало странное удовлетворение. — Хрупкость — иллюзия. То, что прошло через разрушение и было собрано заново, уже не поддаётся обычным законам. Ты стал интереснее. Ксавье замер, глядя на нее. В его глазах что-то вспыхнуло — не боль, не надежда, а понимание. Это был самый честный комплимент, который он когда-либо получал. — А Тайлер? — спросил он, меняя тему, будто боясь обжечься. — В изоляторе. Под усиленной охраной и действием седативных. Его отец… — Уэнсдей на мгновение задумалась, подбирая точное слово. — …Разрывается между долгом шерифа и инстинктом отца. — А что… что с ним будет? — Его изучат. Возможно, попытаются «исцелить». — В ее голосе прозвучало легкое презрение. — Бесперспективная затея. Некоторые чудовища не желают быть спасенными. Они наслаждаются своей природой. — Что ж, мне пора. — Уэнсдей, — позвал ее Торп. — Спасибо. За то, что пришла. Она не ответила. Но на пороге, уже спиной к нему, она произнесла: — Твоя новая работа. Та, что в пещере. Она была технически слабой. Но концептуально… многообещающей. Поправляйся. И Уэнсдей ушла, погруженная в свои мысли.