Лисий огонь

      За рутиной и неотложными делами пролетело почти четыре года. Атмосфера вокруг неуловимо меняется, становится гуще, напряженнее. На юге растут налоги, и Такао наблюдает, как еды в деревнях становится меньше, а обозлённых недовольных крестьян — больше. Впрочем, клан остаётся в стороне и вмешается, только если будет задет напрямую. Всё чаще Такао узнаёт о других кланах, которые отступают от кодекса ниндзя. Для него это неприемлемо: он управляет кланом Наито железной рукой. В долгой перспективе это даёт свои плоды, заказчиков становится только больше.       Деревня клана находится севернее, и проблем с продовольствием нет. Зато есть проблема с ёкаями, которые раз за разом обрывают подвесной мост. Чонган пытался выяснить, что происходит, но безрезультатно. Такао отправляет синоби устранять повреждения и волей-неволей каждый раз вспоминает Мэй — с её способностью уболтать и мёртвого она, наверное, даже с Бэто смогла бы договориться.       Кадзу за ней присматривает, но не попадается на глаза. Такао для душевного спокойствия достаточно кратких отчетов — «жива», «танцует, красиво», «выбирала кимоно», «видел Сумико». Мэй в безопасности и не пытается сбежать — этого хватает, и Такао уделяет внимание более серьёзным вещам.       В деревне о Мэй помнят (хотя бы по лисице на двери Чонгана), но благоразумно не вмешиваются — она выбрала свой путь.       Лето отступает все южнее, осень золотыми листьями и холодным ветром приходит в деревню.       Такао беспокоится: Кадзу отправился выполнять заказ и уже должен был вернуться, давно. Азуми бродит по деревне потерянной тенью, но Такао к ней не лезет — они с Кадзу расстались («Не то, тухло все», — сказал тот), и Азуми все ещё не может это принять.       Поздним вечером Такао слышит крики и шум и мчится на звуки, попутно сжимая кулаки, чтобы открыть порезы. Добегает он уже полностью собранным и готовым к бою. Открывшаяся картина заставляет споткнуться: Кадзу в окровавленных лохмотьях, шатаясь, опускается на колени и осторожно кладёт свою ношу на землю, после чего отключается и заваливается на бок. Кто-то ахает; деловито начинает раздавать указания Чонган. Такао подходит ближе.       — Кадзу? Мэй?… ***       На несколько секунд голову будто накрывает тяжелым одеялом — ни вдохнуть, ни дернуться. В себя Такао приходит после окрика Чонгана:       — Что встал, дзёнин? Поднимай его! И в дом! Сатоши, держи нашу лисицу и неси туда же. Ох как выросла, ты посмотри-ка…       Синоби действуют споро и слаженно — и не с такими травмами, бывало, возвращались. Чонган вливает в обоих ниндзя свои снадобья, после чего аккуратно разматывает на Кадзу повязку, закрывающую рану, и удовлетворенно крякает.       — Ну, как зашила, глянь, даже шрама не останется, — Чонган осторожно промывает раны и довольно цокает языком.       — Почему ты решил, что это она? — не удерживается Такао. Тот смотрит на него как на неразумного ребёнка:       — Так я эти стежки везде узнаю! И промыто хорошо, воспаления нет. Где ж Кадзу по дороге такого хорошего лекаря нашёл? Они явно бежали откуда-то.       На Мэй видимых повреждений нет, но дыхание хриплое, поверхностное. Приложив ладонь к её лбу, Такао ощущает сильный жар.       — Сейчас травы подействуют, полегче ей будет, — комментирует Чонган. — Вода уже холодная, в реку она что ли упала? Что же случилось, девочка?       Такао осторожно перебирает спутанные шелковистые волосы. Он много раз представлял, с какой помпой Мэй вернётся, что будет говорить и делать при этом. Но реальность превзошла все ожидания. Такого сценария, где раненый Кадзу приносит ее без сознания, у него в памяти и воображении не было.       — Иди спать, дзёнин, — ворчливо советует Чонган. — Утро вечера мудренее, глядишь, уже и очнутся завтра.       Перед сном Такао размышляет, что могло произойти. Насчёт Мэй Чонган наверняка прав, она не ранена, только заработала воспаление где-то. Кадзу? Кадзу работал и должен был выйти на Джиро Кривого. Но вернуться должен был намного раньше. Что пошло не по плану? Поймали? Как выбрался? Хотя как выбрался, понятно. Непонятно лишь, в какой момент и где он встретил Мэй. Вариантов слишком много, а зная ее, можно предполагать даже самое невероятное. Такао отодвигает все размышления и решает последовать совету Чонгана.       Когда утром он возвращается, у постелей уже дежурит Кими. Отложив шитьё, она коротко кланяется Такао в знак приветствия:       — Теперь твоя очередь, дзёнин, — и выходит.       Кадзу не спит. Слегка развернувшись к Мэй, он держит её руку в своей и невесомо гладит тонкие белые пальцы.       — Неразлучники, — хмыкает Такао. — Как ты?       Кадзу морщится.       — Жить буду. Мэй вытащила.       — Что произошло? Говорить можешь?       — Не здесь.       Такао и Кадзу с его помощью выходят на улицу. В прохладном воздухе все отчетливее пахнет осенью, мокрой листвой и спелыми фруктами. Кадзу осторожно вдыхает полной грудью и, кажется, остаётся доволен. До тренировок ему далеко, но на пути выздоровления стоит уверенно.       — Рассказывай, — предлагает Такао.       — Да что там… Нашёл логово Джиро; он один не ходит, знаешь ведь. Пришлось зачистить всю банду. Ранили. Думал там и отлежаться. Пришли солдаты, решили, что я из банды Кривого, не стал спорить, — Кадзу ухмыляется разбитыми губами.       — Расскажи лучше, где в этой истории нашлось место для Мэй? — про себя Такао ставит крестик рядом с именем Джиро Кривого.       — Отправили в тюрьму. В дне пути солдаты остановились на постоялом дворе. Вышла майко, багаж проверить, они потребовали напоить меня. Ближе подошла — Мэй. Виду не подала, умная.       — Тебя приняли за бандита, Мэй за служанку. Прекрасные воины охраняют нашу империю, — скалится в ответ Такао, — дальше.       — Дальше думал отлежаться в тюрьме и сбежать, силы копил. И тут — Мэй, отвлекла охранника, вырубила факелом. Я мог бы и сам, но с ней намного быстрее получилось, — Кадзу весь светится от гордости. — Она в лису обратилась, а потом у неё наставницу, Сумико, убили. Сбежала. А дальше вместе. Уходили через конюшни, погоня. Снова обратилась, отвлекла собак на себя. Сюда добирались рекой, Мэй в воду упала, простыла.       Несмотря на странные новости, Такао не может перестать улыбаться, представляя, как Мэй ведёт себя… как Мэй. Членов клана она щадила, врагов — нет. Впрочем, жалости Такао не испытывает.       — Вы же понимаете, что вас слышно? — доносится вдруг со стороны открытого окна.       Такао чуть дергается. Голос принадлежит Мэй, но теперь он звучит… иначе.       Тональность как будто стала ниже, появились неизвестные до сих пор бархатистые, чарующие нотки.       Кадзу поворачивается к окну:       — Выйдешь? Или мы зайдём?       — Сиди, не двигайся лишний раз, я сейчас, — и вот оно снова, будто пушистый лисий хвост по коже прошёлся.       Через пару минут Мэй выходит. Все ещё бледная, с заострившимися скулами, но уже причесанная и умытая. Высокий хвост открывает тонкую шею, на дне темных глаз плещутся медовые всполохи. Она зябко кутается в кимоно, которое ей оставила Кими.       — А сама-то! — Кадзу подмечает и бледность, и подрагивающие пальцы; порывается встать, но Мэй быстрее. В несколько шагов слетает со ступенек и приближается к нему.       — Это пройдёт, слабость после долгого сна осталась, мне полезно на свежем воздухе, — Мэй изящно склоняет голову перед Такао. — Дзёнин.       Такао удивлён. Никаких боевых кличей, никаких подколок, лишь спокойная молодая госпожа.       — Мэй, — он встаёт и тоже кланяется согласно всем правилам этикета, но чувствует себя при этом цирковой обезьянкой. — Присоединишься к нам и дополнишь недостающие фрагменты?       Мэй садится на скамью между ними и разворачивается к Такао.       — Да, конечно. Я сопровождала госпожу Сумико в её поездке, перед возвращением в город мы остановились в «Белой цапле». Во дворе в клетке был Кадзу, но я посчитала лишним демонстрировать наше близкое знакомство, — она на мгновение поворачивается к Кадзу и берет его руку в свою. — Прости, но тогда я не смогла бы ничем помочь.       — Помогла, пушистая, — усмехается Кадзу, — дала воды.       — Цени мгновения, пока их не отобрали? — Мэй тепло улыбается, и медовое мерцание в её глазах становится ярче. — Мы вернулись в город, у меня было дебютное выступление. Потом я не сдержалась и обратилась перед господином Кио Сугаи…       — Кио Сугаи? — перебивает Такао. — Советник даймё?       — Да, да. Он испугался, закричал, что я ведьма, позвал стражу… Я сбежала через окно. Вернулась следующей ночью, в окия был траур. Оказалось, что госпожу Сумико убили, и все думали, что это я. Но я бы не стала, она была…       — Мы знаем, храбрая, — Кадзу успокаивающе сжимает пальцы в переплетении их ладоней.       Когда Мэй начинает волноваться, Такао наконец слышит знакомые живые нотки в её голосе. Словно маска холодного вежливого спокойствия трескается, пропуская солнечный свет.       — Госпожа Кинуё поверила мне, что я не могла убить, и отпустила. Но в окия оставаться было нельзя, и я отправилась к тюрьме. Стражников почти не было, все искали лису, — Мэй горько усмехается, и взгляд её слегка потухает. — Я пробралась к камерам, отвлекла стражника, вытащила Кадзу. А дальше ты знаешь.       Мэй смотрит с вызовом, ждёт, что Такао начнёт её ругать.       Но он не может отвести от неё взгляда. Безрассудно храбрая лисица, которая не побоялась сунуться в осиное гнездо за своим другом — как её за это отчитывать?       — Ты умница, Мэй, — он тепло улыбается, и к нежным щекам возвращается цвет. Легкий румянец делает её ещё краше, и Такао невольно любуется.       Из дома выглядывает Чонган, и взгляд его не предвещает ничего хорошего.       — Кто это тут покинул постель? — грозно вопрошает он, — раз давно не виделись, можно наплевать на выздоровление?       Мэй легко, не теряя изящества, вскакивает и низко кланяется ему:       — Прости, дедушка Чонган! Мы сейчас вернёмся. Погода просто чудесная, жалко солнышко упускать.       — Ну и лисица же ты, Мэй, — Чонган ухмыляется в бороду. — Иди, травами напою, ещё быстрее поправишься.       — Советник? — Кадзу выделяет самую суть.       — Не надо, — Мэй бледнеет, — слухов будет достаточно, расскажите, что он был пьян, не знаю, устал… Если он умрет даже от естественных причин, могут связать со мной. Впрочем…       Она пытливо заглядывает в глаза Такао.       — Это лишь мнение, решение я оставляю дзёнину. Я пойду, не буду сердить дедушку Чонгана. Кадзу, тебя нужно перевязать. Дзёнин.       Мэй снова легко кланяется и возвращается в дом, Кадзу задерживается.       Такао восхищён. Она демонстрирует не только острый ум и сострадание, но и стратегическое мышление. Действительно, убивать советника чревато, любая смерть будет подозрительной — кто знает, как далеко разошлись слухи. С другой стороны, никто не сможет связать гейшу из окия Кинуё и синоби.       — Отдыхай, — решает Такао. — Отправлю Хонга в город, пусть почистит и разузнает, кому помешала Сумико, и что за облава на лису.

***

      Мэй и Кадзу почти сразу перебираются в дом последнего — ему намного комфортнее на краю деревни, Мэй же аргументирует своё присутствие необходимостью перевязывать его раны. Азуми, узнав об этом, пытается устроить скандал, но неразлучники осаживают её вместе.       — Представляешь, — рассказывает Сатоши, который заходил их проведать, — Мэй так тонко её отшила! Острая она, как бритва! Говорит: «Если ты не понимаешь сути духовной близости, то уходи, ревность только разум туманит». Но и Азуми хороша конечно, будто забыла уже, что Кадзу у Мэй — братишка.       Такао чувствует неожиданное облегчение от этих слов. В детстве Мэй следовала за Кадзу пушистым лисьим хвостиком, и это было совершенно естественно — двое сирот Аогавары, чьи душевные раны затягивались от одного лишь взаимного присутствия. Молчаливый хмурый Кадзу и живая, подвижная, словно ртуть, маленькая Мэй, что болтала без умолку.       Сейчас же Такао видит молодую красавицу-госпожу — невольно думает, какой гармоничный получается дуэт у них с Кадзу, и старательно гонит прочь неприятное скребущее чувство в груди.       Когда Такао приходит в дом на краю деревни, тот пустует, но с другой стороны слышно негромкое позвякивание. Хмыкнув, он проходит в сад. Кадзу и Мэй сидят совсем рядом, и снова возникает мысль о гармонии: Кадзу бросает иглы, и те с негромким «тиннь» втыкаются в мишень; Мэй медитирует, но при звуке шагов открывает глаза.       — Дзёнин, — приветствует она.       — Ты можешь называть меня Такао, как и раньше, — почему, почему так царапает это формальное обращение?       Мэй ничего не отвечает, лишь опускает ресницы с легкой полуулыбкой.       — Новости? — спрашивает Кадзу.       — Пока нет, Хонг работает. Мэй, не хочешь прогуляться? Как давно ты практиковалась в магии?       Мэй единым слитным движением перетекает в вертикальное положение. Выглядит она намного лучше, болезнь покинула нежные черты лица, глаза светятся живым, мягким блеском.       — Когда гасила факелы у стражников. Но это можно не засчитывать, верно? — она чуть насмешливо щурится и смотрит на Кадзу.       — Иди, пушистая, полезно будет, — тот не прерывает своего занятия. Мэй на секунду сжимает его плечо и отворачивается, готовая идти за Такао.       Он ведёт к обрыву у реки: именно там они вместе практиковались когда-то. Мэй подходит к самому краю и смотрит вниз, а потом на горизонт, после чего аккуратно делает шаг назад.       — О чем задумалась, лисица Мэй? — кажется, Такао может задавать вопросы только ради того, чтобы слушать звучание бархатистого голоса.       — О Предназначении. И Пути. Одно определяет другое, но как расположить их правильно?       — Ты сама выбираешь, что тебя определяет. Ты лисица, кицунэ, ниндзя, теперь и гейша. Что влияет на тебя сильнее?       — Моя воля сильнее моей природы, — холодно отвечает Мэй. — Да, так было не всегда, ты как никто должен об этом помнить. Но я научилась.       Как много зрелой мудрости в этих словах! Мэй словно оделась в тонкий, почти невидимый глазу непробиваемый доспех; кажется, что лишь поблескивает на солнце, но на деле надежно защищает свою хозяйку.       — Твоя лисья маска хороша, но помни, что среди близких её можно снимать, — Такао не хочет, чтобы хрупкий морозный цветок, в который выросла Мэй, заледенел окончательно.       — Я запомню. Такао, — от звучания собственного имени из её уст по коже бегут мурашки. — Ну что? Многомудрый дзёнин будет испытывать меня?       Она лукаво усмехается, будто принимая правила игры, и чуть смещается, принимая устойчивое положение. Давно заученный пасс выходит на диво легким и правильным, и Мэй окружает кольцо огня.       …Которое тут же гаснет, а Мэй шипит и держится за левую ладонь. Такао быстро приближается, не понимая, в чем дело.       — Что случилось? Ты цела? — он берёт её ладонь в свои руки и сразу же чувствует… это. Почти неразличимый доспех Такао себе не вообразил, похоже, тот существует на самом деле. — Позволишь?       Мэй кивает, смотрит с опасением, но руку не отдёргивает.       Он осторожно стягивает часть невидимого щита с ладони Мэй; та сжимает зубы, но молчит, и им открывается удивительная вязь. Такао рассматривает её, подмечая знакомые символы, но большая часть ему пока неведома. Едва он отпускает тонкую ладонь, символ пропадает, впитывается обратно в кожу.       — Сейчас болит?       Мэй несколько раз сжимает и разжимает пальцы.       — Сейчас нет. Что это такое? Раньше этого не было, — волнуется, но не боится. Будто лисица, почуявшая след.       — Это какая-то печать, магический узел. И я думаю, — Такао задумывается, прежде чем тщательно подобрать слова, — я думаю, что эта печать с тобой с раннего детства. Возможно, её наложила твоя мать перед тем как…       — Перед тем как меня бросить. Или спасти, тут как посмотреть, — заканчивает за него Мэй. — Но почему сейчас? Это не от магии — я колдую с детства и раньше такой боли не ощущала. Правда, со стражниками ладонь у меня чесалась, но я и не применяла много сил…       Такао нравится стремление во всем разобраться, её способность рассуждать.       — Думаю, это от того, что ты взрослеешь, Мэй. Ты долго не использовала магию вообще, верно?       — Верно, в окия я не колдовала вовсе. Тренировала пассы, чтобы не забыть. Но в магии необходимости не было.       — Да-да, воля сильнее природы, я запомнил. Возможно, печать проявилась бы и раньше, но у тебя не было возможности проверить. А тут все сложилось — и возраст, и сильное волнение, и стремление выжить. Думаю, печать тебя защищает.       — От кого? Или от чего? — Мэй создает в правой руке маленький огненный шарик. — А теперь не болит, почему?       — Ответ на первый вопрос — не знаю. Но постараюсь узнать. На второй — судя по всему, потому что теперь ты знаешь о печати.       — Интересно… — шарик становится больше, разрастаясь и потрескивая. — Ну, раз это не причиняет неудобств… Готов?       Такао едва успевает отскочить и закрыть себя линзой, как в следующую секунду о прозрачный щит разбивается огненный шар. Мэй смеётся и сжигает послушника, что целится когтями ей в лицо. В её глазах уже не мёд — лисий огонь горит. Такао засматривается и чуть не пропускает мощную волну зарева, прыгает и откатывается в сторону. Зарево уходит в реку; вода в ней закипает. Такао поражает сила заклинания, и это Мэй не тренировалась по-настоящему столько времени!       Они продолжают; пахнет горелой листвой, бинты пропитываются кровью. Но Мэй постепенно слабеет и в итоге падает на колени, придавленная воздушной линзой.       — Нарезвилась? — Такао подходит и помогает ей подняться. — Ты ещё не восстановилась до конца, что за подвиги?       — Соскучилась, — просто отвечает Мэй и тут же вспыхивает… от смущения? — Я имею в виду, по колдовству, по огню… Думала, смогу ли подчинить его снова.       — Конечно сможешь, огонь у тебя в крови. Давай возвращаться, Кадзу мне голову открутит за такие внезапные тренировки.       — Не открутит, синоби должен быть готов всегда, — она послушно идет рядом.       — Как ты себя чувствуешь?       — Живее всех живых, — усмехается Мэй, — а ещё чувствую, что ты меня щадил, я замедлилась. Нужно тренироваться.       — Значит, будешь тренироваться, — кивает Такао. — Возьми у Чонгана снадобья, будет полегче. Как ты относишься к тому, чтобы продемонстрировать и другие свои навыки? Вечером.       И снова смущается. Откуда это берётся? Только что дралась, как разъяренный зверь, и вот уже и не увидишь этого, как бы не присматривался. Краснеет, пушистые ресницы опускает, смотрит снизу вверх.       — Как дзёнин пожелает, — негромко отвечает Мэй, вновь пропуская в голос чарующие нотки. — Вечером станцую. Только для тебя? Или всем сообщить?       Сердце предательски пропускает удар, а потом начинает биться с удвоенной силой.       — Конечно, всем, — Такао надеется, что она не услышит невольную хрипотцу в его голосе, — мы все соскучились, Мэй.

***

      Вечером Такао приходит на площадь и видит, что он не первый. Сатоши зубоскалит рядом с молчаливым Кадзу, Чонган раздаёт указания на следующий день, Кими греет руки у огня. Любопытные синоби все прибывают и прибывают — Мэй помнят многие, если не все. Такао слегка шевелит пальцами, и в воздухе отовсюду начинает звучать сямисэн.       Мэй… Мэй возникает словно из ниоткуда, словно появилась вместе с музыкой.       Она кружится легкой птицей, и Такао сухо сглатывает. Когда она успела стать… такой? Лисьи глаза лукаво поблескивают за веером, что будто стал продолжением тонкой руки. Могло ли случиться так, что уезжала одна девчонка, задорная, боевая — а вернулась совсем другая, нежная, манящая?       Но вот отсвет огня будто обнимает хрупкую шею, и Такао видит узкую полоску неприкрытого шрама: когда Сатоши учился метать ножи, зацепил лисью шкурку. Закрывать зажившую рану Мэй наотрез отказывалась, аргументируя это тем, что дуракам напоминание полезно. Значит, точно она. Но как?…       Сбоку слышно одобрительное хмыканье, и Такао чуть поворачивает голову: Чонган смотрит то на Мэй, то на него. Такао прищуривается: «Что?»       — Многомудрый дзёнин сжигает любую стрелу в полёте, но эту пропустил?       Кадзу недовольно шипит, чтобы не мешали, и Такао ничего не отвечает, ощущает лишь, что щекам стало теплее. Волшебство момента затягивает, кажется, что поленья потрескивают в такт с сямисэном, а искры рассыпаются… Нет, не кажется, искры и правда рассыпаются причудливыми фигурами. Темные глаза за веером на мгновение смотрят сосредоточеннее, и пламя, как живое, кружит вокруг легкой, кажущейся невесомой фигурки.       Теперь Такао поражён в самую душу — это точно она, лисица Мэй. Помнит уроки, не зря тренировалась до изнеможения и недовольного ворчания Чонгана. Раз за разом вставала и снова складывала пальцы в пассы, влезала в библиотеку самого Такао — помнит, что магия не только в бою полезна, но и красоту подарить может. Невероятное, хрупкое и изысканное волшебство нарушается самым варварским способом: Сатоши одобрительно, но тем не менее оглушительно свистит. Такао слегка вздрагивает; огонь исчезает, возвращается послушно к поленьям.       Мэй с невероятным изяществом заканчивает танец, складывает веер… И в следующее мгновение обрушивает его на шею ни о чем не подозревающего Сатоши. Разумеется, тот обиженно воет:       — Ай! За что? Только вернулась, и уже калечишь верных товарищей? Так и знал, что лисам нельзя доверять!       Мэй слегка улыбается, стараясь сохранить лицо, но, оглянувшись вокруг и увидев родные лица, не выдерживает, смеётся заливисто:       — Сатоши, ты такой дурак! Я же демонстрирую, как умею теперь! Признавайся, ты просто позавидовал! — нежный девичий смех звенит, осыпается горячими углями в самые глубины сердца, и теперь Такао рад, что на улице темно, ведь щеки горят ещё сильнее.       Сатоши не унимается, продолжает паясничать:       — Нет, милая лисичка, чему завидовать? Я тебя ещё и переплясать смогу! — подхватывает Мэй за руки, увлекая в комичный танец.       Старшие синоби посмеиваются, хлопают, постепенно начинают расходиться — завтра новый день, дела ждать не будут. Такао тоже спешит уйти — не уверен в собственном голосе сейчас, не уверен что подберёт нужные слова. За спиной постепенно затихают взрывы смеха и песен; он даже себе не признаётся, что позорно сбегает.       У самого дома Такао слышит шорох, и на свет выходит Кадзу. Темные глаза светятся гордостью и удовольствием:       — Волшебная, взрослая совсем.       — Волшебная, — соглашается он. — Но взрослая ли? Ты же видел, каким цирком все закончилось.       Кадзу хмурится чуть недовольно.       — Она дома теперь. Соскучилась. Другие тоже. Ты нет?       Такао закусывает щеку изнутри, задумываясь над ответом. Соскучился? Конечно! Это же маленькая Мэй, гроза деревни и вечная головная боль его отца. Но как описать все чувства, что вдруг поднялись в душе, стоило ему увидеть её… такой? Как выразить то невероятное, вызванное волшебным танцем?       — Соскучился, — соглашается он. — Но я, честно говоря, не ожидал… она так изменилась.       — Способная, — Кадзу слегка улыбается, явно гордясь своей названной сестрицей.       — Не волнуйся, — усмехается Такао. — Я рад, что она вернулась. Хонг прислал весточку, утром нужно обсудить всем вместе.       — Пусть Мэй сегодня отдыхает, заслужила.       Они прощаются, и Такао идёт к себе. Какое-то время он пытается читать, но до сознания текст будто не добирается, а в ушах звенит мелодичный девичий смех. Он и рад бы вернуться и отчитать веселящихся, но слишком хорошо понимает, что его дом стоит в отдалении, а смех звучит исключительно в его голове. Сдавшись, он отправляется спать.       Всю ночь ему снятся рыжие всполохи и лукавые глаза.       Утром к Такао приходят Мэй с Кадзу и Сатоши.       — Доброе утро, дзёнин! — жизнерадостно приветствует Сатоши, — ты вчера рано ушёл, много пропустил. Мэй меня все же перетанцевала! Ух каким чудесам гейш учат, мне к этому и не прийти никогда.       — Ты прекрасно справляешься и на своём месте, Сатоши, — Мэй прячет улыбку на рукавом кимоно, — Такао.       Его имя из её уст ворошит тлеющие угли в душе. Он непозволительно быстро становится зависимым от её голоса.       — Приветствую всех, — кивает Такао. — Хонг ещё не возвращается, но отправил сокола. Мэй, тебе о чем-то говорит имя Такума Годо?       Та хмурится.       — Да. Я слушала сплетни в чайном доме, когда думала, как вытащить Кадзу. Стражники упоминали его. Он пытался пресечь слухи о кицунэ. И что?       — Именно он организовал такие масштабные поиски.       — Но зачем? — Мэй сплетает пальцы вместе, задумавшись.       — Одновременно пресекать слухи и ловить одну-единственную лису? — подаёт голос Сатоши, — так он верит в то что Мэй кицунэ или нет?       — Мутно, — хмурится Кадзу, — не клеится.       — А что с окия? — Мэй переживает за место, давшее ей прочный стержень.       Такао улыбается.       — Кио Сугаи обвинён в пьянстве и сослан на острова. Живым, — последнее слово он произносит с нажимом. — Считается, что ты стала свидетелем убийства наставницы, потому и сбежала.       — Я должна вернуться в Аогавару, — неожиданно говорит Мэй. Кадзу вздрагивает и окидывает её тяжелым взглядом.       — Аогавары нет, — бесцветно произносит он.       — Я знаю, не в саму деревню, мне нужно к реке рядом, где меня нашли. Я не могу объяснить точно, что хочу найти, но чувствую, что так нужно.       Лисица хочет найти следы родной норы, ничего удивительного, и вслух Такао соглашается:       — Хорошо, возьмёшь с собой Сатоши. Но, умоляю, без обычного балагана.       — Да когда ж мы устраивали балаган? — очень натурально возмущается Сатоши. — И потом, тогда мы своё получили, это раз. И Мэй сейчас такая принцесса, что ей не бабушка нужна, а охранник.       — Уверен? — прищуривается Мэй, но благоразумно не вспоминает о случае, когда они переоделись в бабушку с внучкой, чтобы добыть нужные сведения.       — Собирайтесь, весёлые, — завершает разговор Кадзу.       — И Мэй? Ты была невероятна вчера. Спасибо, — добавляет Такао.       Она заливается румянцем и коротко кланяется:       — Спасибо, дзёнин.       — Пойдём, невероятная, — утягивает её Сатоши, — а то возгордишься, вообще со мной говорить перестанешь.       — Буду общаться знаками! — это уже с улицы.       Смех и препирательства стихают.       — Собирайся тоже, — говорит Такао Кадзу, — есть работа.       Синоби уходят в разные стороны — Мэй с Сатоши на юг, к Аогаваре, Кадзу — на север, к городу.       Такао же погружается в изучение геральдики и родовых символов — печать на руке Мэй не даёт ему покоя. Мэй, такая хрупкая и одновременно такая сильная, плотно поселяется в мыслях. Любые размышления так или иначе сводятся к ней, и не будь он колдуном, решил бы, что его зачаровали.       Чонган, увидев однажды Такао в пасмурном настроении, лишь посмеивается:       — Вернётся твоя лисица, не переживай. К тому же не одна ведь уехала.