Незапертая дверь

      Риндо не боится её рук.       Не боится…       …тонких изящных рук, кажущихся ещё более хрупкими из-за давным-давно обожжённой кожи, со временем наросшей новым слоем — белой натянутой гладкостью и ещё более белыми спайками, будто швами.       … голубой медицинской маски, что скрывает — нет, не истинное лицо, — просто повреждённую кожу.       Риндо уверен, что он уже слишком взрослый, чтобы бояться просто кожи. К нему совсем недавно пришло знание о том, что человек — это не кожа, не лицо, не руки, не губы, не грудь и даже, чёрт возьми, не волосы. Возможно, именно это знание, шибанувшее его сегодня с утра, и заставило сесть в машину и мчаться к Акане. Просто так. Без смысла. Без плана. Без ответа на её молчаливый нейтральный взгляд — не вопрошающий, а оценивающий.       Что ты будешь делать дальше?       Что ты будешь делать дальше?       Это он спрашивал. Не настойчиво, но неизменно.       Он чертыхается на залепляющий лобовое стекло снег, переключает очередную радиостанцию, по которой бодро кричат о приближающемся новогоднем празднике, бездумно глядит на мелькающие перед взором дворники и… наконец решается — смотрит на Акане.       Успокаивается.       Она не зла.       Она всего лишь озадачена.       Она проводит ладонями по коленям и вновь спокойно складывает их перед собой, как примерная школьница в ожидании слова учителя. А Риндо не учитель. Он — неудачник-принц, решивший облапошить дракона и укравший у него некрасивую принцессу. Что теперь делать с принцессой, и, самое главное, что делать с самим собой — не понятно.       — Куда мы едем, Риндо? — спрашивает Акане.       — Будто я знаю, — на выдохе отвечает он и смеётся.       Истерический смешок прорывается сам собой, потому что Риндо воображает, как потешался бы над ним Ран, если бы узнал, что именно натворил его младший братец.       — Ты не знаешь? Ровно как не знаешь и того, что есть лекарства, которые мне необходимо принимать постоянно, иначе…       — Иначе что?       — Я умру.       — Ты врёшь.       — Нет.       Машина выворачивает на обочину и останавливается.       В пустоте и белой мгле, где-то у соснового леса на забытой дороге.       Акане некоторое время сидит, всё так же глядя перед собой, а потом отстёгивает ремень безопасности и с глубоким вздохом чуть сползает по сиденью вниз, расслабляя спину. Перед её взором вытянувшиеся сосны, пышные снежные хлопья и поглупевшее лицо Риндо в отражении лобового стекла.       — Я даже не знаю, чего жду от тебя, — улыбается она. — И мне впервые в жизни интересно, что будет дальше.       Риндо нервно сглатывает, вновь глядит на неё, виновато, как шкодливый котёнок, но она всего лишь нежно похлопывает его по плечу.       — Знаешь, Риндо, когда ты долгое время являешься больше обузой, камнем на спине и безжизненным овощем для своих родных людей, ты начинаешь иначе смотреть на жизнь. Каждый вдох, каждый взгляд, каждое движение кажется тебе огромным чудом, а уж прикосновение вообще считается чуть ли не за величайшую награду. Было время, когда я не чувствовала ничего, кроме боли. Она была со мной всегда — днём, когда я смотрела в белый потолок в больнице, вечером, когда засыпать мне помогало мощное снотворное, утром, когда я просыпалась от серого липкого сна. Я тогда жила только лишь маленькой мечтой о том, что однажды я стану если и не такой, какой была прежде, но хотя бы способной пройтись босыми ногами по волнам, шумящим у берега, по мокрой после дождя земле, и по снегу. По снегу, да. Ты когда-нибудь мечтал о том, чтобы просто…       — …прикоснуться? Да. — Риндо и сам не рад знать, каково это.       Её руки тянутся медленно-медленно к маске и Риндо в который раз думает, что её ногти — эти местами неровные тонкие розовые ногти — похожи на сочные упрямые ростки зелени, пробивающиеся через выжженную почву. Ему хочется прикоснуться к этим росткам.       Её губы, её беловатые, словно тронутые инеем губы, пытаются улыбнуться так, как когда-то улыбалась прежняя Акане.       Её глаза, её сочувствующие, жалеющие повлажневшие глаза робко смотрят сначала на маску, оставшуюся в руках бесполезной шкуркой, а потом на Риндо.       Кого ты жалеешь?       Кого?       Тянуться к ней — не испорченной, не бракованной, не уродливой, а очень-очень хрупкой — страшно. Неимоверно страшно надавить, сломать, разорвать неловким грубым, да обычным человеческим движением, то, что годами нарастало и прикрывало обнажённую кровавую плоть. Риндо ловит лёгкую дрожь под кончиками пальцев, когда их словно бы примагничивает к её тёплой шее. Риндо пугается и задерживает дыхание.       — Не бойся, — едва слышно шепчет Акане, — я тоже боюсь.       И прикрывает глаза, совсем немного подаваясь вперёд и с замиранием сердца будто бы выжидая: а сможет ли он? не побрезгует ли в последний момент? не отпрянет ли от неё с ужасом?       Её жжёт страхом сильнее, чем жгло огнём, а он об этом и не знает.       Риндо во все глаза глядит на беззащитную, сдающуюся Акане — она настолько близко, что он способен был бы пересчитать веснушки на её щеках, если бы они были. Он представляет, что убивал её когда-то не огонь, а снег. Риндо в пустой своей голове вылавливает смутное знание о том, что где-то в мире есть места, где зима круглый год, где воздух настолько морозный, что выдавливает из груди дыхание, где закат и рассвет смотрят друг на друга через ледяную дымку, где не ноги оставляют следы на снегу, а наоборот — снег вымораживает следы на коже. Риндо представляет, что Акане оттуда, что она не изуродована в пожаре, нет, что она напротив самая прекрасная из племени людей, привыкших жить в вечной зиме.       Он не знает, что пообещать такой, как она, и что ей нужно, тоже не знает. Но Риндо хочет, чтобы она улыбнулась, просто улыбнулась в тот момент, когда он прикоснётся губами к её губам. Она улыбается. Господибожеонаулыбается       То ли дурацкой шутке по радио, то ли одинокому снегу, то ли самому Риндо, который тут же срывается с тормозов и придавливает её к сиденью, целует жарче и обхватывает крепче, уже без стеснения и страха. Акане, кажется, плачет — да и чёрт бы с этим, ведь Риндо, поспешно стирая слёзы с её щек, знает, что точно так же без усилий сотрёт любые её беды. Ему не больно и не плохо, ему всё по плечу, просто она пока об этом не знает, думая, что он наиграется и исчезнет. Глупая, глупая, глупая…       Глупая!       — Какая же ты глупая. Глупая Акане.       Щёки щекочет его дыхание, вновь и вновь обдают горячей нежностью его большие ладони, в которых она готова спрятаться крохотным новорожденным розовым цветком.       — Ты однажды уйдёшь. Очень скоро. И не смей говорить ни слова против.       — Дура.       — Мальчишка. Ребёнок. Безответственный, глупый ребёнок.       — Знала бы ты. Знала бы ты…       Вопрос, что именно бы она знала, так и повисает в воздухе тихим звуком поцелуев и прерывающейся шумом помех весёлой новогодней мелодией.       Акане отстраняется первая — неловко опускает голову и нехотя убирает руки от лица Риндо, этим движением будто извиняясь за то, что вообще посмела прикоснуться к его нормальной человеческой коже. На её лице нет румянца, в то время как он весь полыхает внутри. Он ловит эти руки, пока они не успели стыдливо спрятаться в широкие рукава тёплой толстовки, обцеловывает без разбора и хрупкие костяшки, обтянутые шрамами, и тонкие ногти с бороздками на больших пальцах, и тёплые запястья.       — Я не хочу знать, что однажды тебя не будет рядом, — одними губами произносит Акане.       — Я буду. Клянусь, буду.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, Риндо. И не знаешь, какое обещание даёшь.       — Будто сама знаешь, Акане-сан. Будто ты всё в этом мире знаешь, Акане-сан! — он стискивает её запястье одной рукой, а пальцы другой переплетает с её пальцами. — Заперлась в своей квартире, как в гробу, как в чёртовом склепе. Или тебе кажется, что ты дотла сгорела и тебя высыпали в урну, м? Да я уверен, что дверь твоя открыта всегда, а не только когда кто-то в твой дом приходит. Ты живёшь с открытой дверью, Акане-сан! У тебя в жизни сквозняк гуляет, метёт, льёт и грохочет каждый день, но чёрта с два ты выберешься на улицу своим шагом без костылей в виде маски, капюшона и пальто до пола. Я не ребёнок и не слабоумный, Акане-сан, я не говнюк, который поимеет тебя и бросит. Но и не принц, извини меня за это. Я говорю ртом, я целую ртом. И если тебе мало того, что ты слышишь и того, что ты чувствуешь, я не знаю, как объяснить тебе иначе. Я просто… просто… Да я просто люблю тебя, и всё! Будь с этим, живи с этим, что хочешь об этом говори и думай. Ты моя, Акане-сан. Для меня ты. Только моя. Не кретина Коко и не твоего обсоса-братца, а только моя.       Акане недвижимой статуей сидит рядом, и Риндо даже кажется, что она перестала дышать. По радио одновременно и поздравляют со снегопадом, и рассказывают о его последствиях — о бесконечных пробках, авариях и отменах рейсов.       Риндо хочет главного — вечность держать Акане-сан за руку и на вечность застыть в холоде и снеге.       — Знаешь, о чём я подумала, когда ты впервые появился в моём доме?       — О чём?       — Я подумала: вот бы кроме тебя больше никто не приходил.       — Но сегодня ты позвала не меня.       — Не тебя. Какая бестолковая.       — Невыносимо.       Она вновь улыбается, затем снимает свои салатовые носки и выходит из автомобиля. Ветер срывает капюшон и треплет её светлые волосы — Риндо замечает, что на затылке их как будто бы меньше — не с отвращением замечает, а всего лишь узнаёт об Акане ещё одну деталь, вроде родимого пятна. Метель усиливается, дорога тянется вперёд белой прерывистой полосой, сосны по обе стороны стоят стеной, Акане босиком шагает по снегу, по жухлой траве, раскрасневшимися ступнями разбивает низкие пушистые сугробы.       — Это слишком хорошо, Риндо, слишком хорошо! — выкрикивает она и хохочет.       За снежной пеленой Риндо видит её почти что прежней, почти что юной и счастливой, почти такой, какой она могла бы быть, если бы им повезло встретиться ещё в школьные годы.       — Это слишком хорошо, и мне так хочется подольше остаться в этом моменте.       — Ну, если ты не умрёшь без своих таблеток, как обещала вначале, и не подхватишь простуду, то останемся и в этом моменте, и в других, Акане-сан, — отзывается Риндо и неловко лезет по заснеженной траве там же, где минуту назад Акане осторожно ступала.       — Я очень постараюсь, Риндо. Я очень постараюсь.

***

      Спустя час, всё ещё сидя в машине, но теперь отогревая руки о большой картонный стакан с горячим чаем, купленным для неё в закусочной на заправке, Акане переключает радио со станции на станцию, выискивая хоть одну, где не говорят об аномальной погоде и сильнейшей метели. Риндо ведёт медленно, осторожно пробираясь по дороге с практически нулевой видимостью. Скоро должен быть поворот на небольшую гостиницу, и он чуть не проезжает его. Он пока смутно представляет не только будущее, но и завтрашний день. Он вообще не представляет свою жизнь и жизнь Акане. Но он то и дело мысленно повторяет себе, что и его собственная, а теперь и её жизнь в его руках, что он ответственен не только перед собой. Ему кажется, что Акане ему верит без слов. Он знает, что Акане ему верит. Без слов.       Он не даёт ей надеть маску перед тем, как идти в гостиницу, и там, на ресепшене, Акане прячется за его спиной — лишь бы кто-нибудь не увидел её лицо. Риндо считает это странным, ведь её лицо самое красивое на свете, но не мешает ей скрываться, просто тихонько радуется, что она стоит именно за ним, и за его плечо цепляется.       Наконец, в тепле, в уютном небольшом номере с занавесками в цветочек и со снегом, осыпающим сосны за окном, Акане едва вздохнуть успевает, как оказывается прижатой к стене возле двери. И губы её накрыты уже не чужими губами. И руки дрожат. И внутри тоже потряхивает от ожидания то ли чего-то радостного, то ли горестного.       — Ты ведь ещё многого не знаешь обо мне, Риндо. Я урод. Я эмоциональный урод — я умею только страдать, — шепчет она, коротко вдыхая между поцелуями.       — Ничего, научишься ещё и другому.       — Не научусь, возраст не тот.       — Ерунда. Даже я научился, просто приходя к тебе в гости, а я всего лишь на несколько лет младше. Да, можешь снова назвать меня глупым и зазнавшимся. Кем угодно для тебя буду. Только ты взамен расскажи мне всё про себя.