Хорошей дороги

      — Нет, вы только посмотрите на эту негодницу! — женщина тянет каждую гласную на иностранный манер, пытаясь придать своему дешевому акценту хоть каплю исключительности. В ней нет ничего настоящего. — Начинай заново, Аддамс!             Она помнит, как струны щекотали кожу детских пальчиков, вынуждая ту грубеть под натиском излишней силы. Ей никогда не говорили, что останавливаться нужно вовремя, оттого каждая ошибка приводила лишь к желанию сжать гриф до глухого хруста.             Багровые линии тянулись вдоль ладоней и вызывали боль во всей руке. Мозоли, вымученные тактами, исполосованные чужими надеждами, каждый раз соприкасаясь со струями горячей воды, вынуждали зубы впиться в аккуратный контур губ. Ни один из способов уменьшить жжение не помогал, но ей и не было больно. Ей было чертовски страшно.             Виолончель, ранее не бывавшая в объятьях ребёнка, запела уже на следующий день после первых кровавых разводов на платье. Мисс Мюллер неспеша оборачивалась на дверь в нежелании быть пойманной за постыдным для этого дома занятием — за попытками пожалеть девочку. Эта семейка, проклятая самим Дьяволом, вызывала у неё животный страх: в глазах хозяйки поместья плескалась тихая неприязнь к своему же ребёнку, отгороженному от всего мира прозрачной вуалью непохожести. Взгляд старшей Аддамс мог долгие минуты задерживаться на миниатюрной фигурке, сгорбившейся от непосильной ноши в виде неоправданных родительских надежд. Способен ли кто-то остановить мать, убеждённую в том, что можно освоить игру на струнном инструменте всего за месяц? Мюллер не винила себя за участие в круговороте жестокости и лишь изредка, когда стены дома становились слепыми, сочувственно приобнимала ребёнка за острые плечи.             Когда музыка затихала, младшая Аддамс пронзительно вглядывалась в узор на нотных листах и долго думала, стягивая пострадавшей рукой ткань колготок. Каждую зарождавшуюся улыбку она подавляла неизвестной силой, отчего учительница видела перед собой не шестилетнюю девочку, а сгорбленную старуху, воочию повидавшую каждый уголок Преисподней. Вопреки появлявшейся жалости к ученице преподавательница продолжала безучастно смотреть на полоску сильно сжатых губ. В уголках прикрытых на мгновенье глаз начинали скапливаться слёзки злости, норовящие съехать по впалым щекам, лишённым детского румянца. Закрывая глаза на секундную слабость ребёнка, она продолжала отбивать рукой ритм мазурки, надоевшей всем в доме до рвотных позывов.             За столько лет в жизни Аддамс мало чего изменилось. Мюллер со временем сдала позиции и сбежала, видимо, поняв, что причастна к крушению детской психики. В последующем девчонка хмуро взирала на каждого учителя, сменявшего предыдущего, и думала о том, как долго продержится новый. После вереницы отказов Мортише не оставалось ничего кроме, как прервать калечащие сознание уроки.             Прошлое ускользало из головы с каждым днём, но навыки сохранялись и начинали набирать другие обороты: мысли о виолончели вызывали воспоминания, но отказаться от стройной фигуры инструмента она не могла — привычка сковывала запястья кандалами.             Когда башня общежития погружалась в сон, девушка с особым рвением подавляла в себе голос первой учительницы, заставлявшей играть один такт десятки раз.             И Уэнсдей играла. Играла, потому что по ночам, когда мрак съедал пространство детской комнаты, к ней приходили сновидения, вынуждавшие прятать лицо в ворохе подушек. Кто же думал, что в девять лет ребёнок утаивал сны, в которых незнакомая женская рука с ногтями, покрытыми алым лаком, очерчивала узоры на коже запястья и делала это до невозможного осторожно. Видения затягивали все сильнее, отчего порой грань между двумя противоположными реальностями стиралась, и Аддамс на секунды забывала, что в этой жизни ладони её матери холодны, ногти — черные, а в глазах — бездонная пустота.

***

            Она убеждена в том, что эти стены повидали много притворства и лицемерия. К чему бы не прикоснулся её взгляд, будто было помечено красным и перечеркнуто в целях ориентира, нацеленного на грамм искренности.             — Знаете, мисс Аддамс, наше учебное заведение приняло в свои стены достаточное количество людей, — размеренный стук каблуков разлетается по кабинету, пробуравливая дыру в голове. На фоне мирного потрескивания поленьев удары о голый пол звучат фальшиво. Тьма, обнимающая помещение, расслабляет, вызывая диссонанс в голове и усмешку на пухлых губах: слишком интимная обстановка для очередного конфликта, — но вы умудрились всех опередить.             Уэнсдей закрывает глаза: тонкий запах женских духов, крадясь, пролазит под кожу и охватывает всё нутро, вынуждая забыться. Голос доходит до ушей, но так и остается неуслышанным: все внимание концентрируется на шлейфе аромата, дотрагивающегося до крыльев носа. Смесь кардамона и мускуса искусно погружает в транс, унося за пределы недовольства женщины, стоящей позади.             — Неприятно наблюдать за тем, как ежедневно ваш потенциал растрачивается на крайне абсурдные вещи, — раздражение, сквозящее в словах, приводит в себя и заставляет бросить взгляд на лицо дирекетора, вновь подошедшего к рабочему месту. — Вместо действительно важных занятий вы бегаете по всему лесу, строя из себя героиню детектива для взбалмошных подростков.             — Интересно, убитые соглашались на участие в развлекательной программе для школьников , — сдерживая оскал, девушка проходит вглубь, оставляя за спиной последнюю попытку уйти от привычного непонимания.             — Вы забываетесь, — бёдра, обтянутые плотной тканью платья, соприкасаются с краем стола. Тело расслабленно опирается о мебель, отчего начинает казаться, словно собеседница получает удовольствие от разговора. До одури красивые руки скрещиваются под грудью. Уэнсдей смотрит на складки, собравшиеся на платье, и мысленно разглаживает их, возвращая одежду в прежнее состояние. Где-то в области висков грохочут предположения, но она мысленно отмахивается и продолжает смотреть на ткань, пострадавшую от тяжести рук директора.             — Можете и дальше думать, что я вытяну вас из любой передряги, однако, поверьте, у жизни на все есть свои планы, от которых уйти невозможно даже при огромном желании, — ладони опускаются на отполированную поверхность и медленно фланируют по ней. Кончики пальцев размеренно вышагивают по столу и с каждым сантиметром становятся ближе к краю, украшенному бесконечным витиеватым узором. Аддамс заворожённо смотрит на танец теней на обработанном куске дерева и прикрывает глаза: ей видится, как твёрдая материя плавится от мягких соприкосновений с телом женщины. — Не думаю, что такой одарённой девушке, интересно проводить все свободное время в Неверморе, — наблюдая за собеседницей, находящейся мыслями далеко за пределами комнаты, Уимс позволяет себе сдержанную улыбку. В ночи, оттеняющей мглу зрачков, девушка кажется ей старше своих лет. — В моих возможностях продлить вам учебный год ещё на несколько семестров.             — Дешёвые угрозы вам не к лицу, — тяжесть взгляда сползает с запястья женщины и переключается на глаза, в свете камина кажущиеся сапфировыми.             — Я не угрожаю, а тактично предупреждаю о возможных последствиях, — контур губ, покрытый помадой кровавого цвета, растягивается, позволяя увидеть края белоснежных зубов. Дежурную улыбку Уимс дарит каждому по несколько сотен раз за день. Уэнсдей противно от игры мимо нот. — А теперь скажите, чем вы занимались в лесу? Можете попробовать придумать что-нибудь оригинальнее свидания, — на секунды воцаряется тишина, которая стягивает голову терновым венцом. — Так сказала бы ваша мать, Аддамс, но не вы.             Впервые за весь разговор девушка осознанно всматривается в глаза напротив, пытаясь разглядеть в них разочарование или насмешку, но ни первого, ни последнего не находит. В комнате заметно начинает теплеть, что пришедшая списывает на камин, погружающий помещение в янтарь.             — А у вас есть зачатки критического мышления, — одобрительно заключает и подходит ближе, показывая, что не готова отступать от своей правды.              — Вы хамите — руки вновь возвращаются на прежнее место под грудью.             — Я знаю, - кивает девушка и ищет в облике напротив невидимую проплешину.             В этой женщине слишком много противоречий, и она понимает это, когда с улыбки вновь переходит на глаза, скрывающие неуловимое беспокойство; когда руки, обхватывающие грудь, чуть сжимаются от напряжения, гуляющего по телу. Волосы, забранные назад, отливают чистым серебром даже в свете огня. Она состоит из серого цвета, который Аддамс ненавидит.             — Вы говорили о своей матери с психотерапевтом? — замечая, как за маской равнодушия прячутся неочевидные эмоции, Уимс неспешно отходит от прежнего места и останавливается совсем близко к девушке.             — Какой в этом смысл, не подскажите? – вскидывая подбородок, проговаривает она.             — Ваши отношения тяжело назвать близкими, — Лариса наклоняется, что позволяет разговору перейти на шёпот. — Эту проблему необходимо устранить, иначе вы начнете искать тепло в объятьях не тех людей.             — Не нужно, мисс Уимс, лезть туда, где и так очень тесно, — замечая, как директриса изрядно напрягается, девушка делает шаг назад, рассчитывая на конец разговора. — Я ушла в лес, чтобы не мешать Энид и Аяксу в нашей комнате. Как видите, ничего из порочащего репутацию Невермора. Наоборот, рыцарское благородство и героическая жертва с моей стороны, — удивление пробегается по лицу напротив, заставляя Уэнсдей довольно улыбнуться. — Свидания с молодыми людьми меня, и правда, не интересуют.             — А с девушками? — Уимс широко улыбается, наблюдая за тем, как Аддамс на мгновенье приостанавливается, сжимая рукав тонкого плаща, а затем поспешно покидает помещение, хлопая дверью.             Спустя несколько минут, проведенных в сумраке коридора, ей кажется, что плоть начинает отслаиваться от костей и с громким чавканьем падает на пол, выложенный каменной плиткой. Это чувство обычные люди называют раздражением.

***

            — Ты ни за что не догадаешься, что она сказала Бьянке! Вся Офелия-холл вчера стояла верх дном от такой жутк…             Болтовня Энид уже давно не усваивается её организмом, а в купе с шумом всей столовой и вовсе вызывает  спазмы в животе. Ее тело, не отдыхающее с начала недели, истошно молит о пощаде и скором помиловании, потому что пытки, через которые оно вынуждено проходить, совсем не вписываются в нормы болевого порога. Каждая ночь начинается и заканчивается одинаково — под ледяными струями старой душевой лейки. Вода не прекращает видения, но помогает дифференцировать бред от жестокой реальности.             Разговоры за столами выводят из себя, увеличивая желание закрыть уши. Неугомонные жители Невермора обсуждают последние сплетни, разлетевшиеся за ночь по комнатам, ругаются за право получить добавку и украдкой посматривают на черноволосую девушку, еле удерживающую в ладони стакан воды.             — Уэнсдей, ты вообще меня слушаешь? — звонкий девичий голос раздается вблизи ее уха, вынуждая зажмуриться: она не готова к такой экзекуции с утра. Терпеливость вмиг улетучивается, и все силы остаются на пределе, ведь о спокойствии в ближайшие пять часов Аддамс может только мечтать. — Прости, просто в последнее время ты сама не своя, — замечая сильно сжатую челюсть, Энид начинает говорить спокойнее.             — Не помню, чтобы когда-то тоже визжала от фотографий Аякса, — не прикасаясь к еде, парирует девушка, наблюдая за высоким силуэтом, неожиданно появившимися в проёме главного входа.             — Эй, я не визжу… В общем, ты меня пугаешь, — произносит Синклер и откусывает половину сэндвича. — Когда ты последний раз спала и ела? Ты превращаешься в ходячий труп.             — Неплохо звучит, — стакан с водой остаётся на потрескавшейся поверхности стола. Взгляд блуждает по знакомой фигуре. Директор радостно разговаривает о чем-то с Торнхилл. То ли из-за навязчивого взгляда Аддамс, то ли из-за отменного чутья Уимс, женщина в ту же секунду поворачивается в её сторону и внимательно осматривает.             Уэнсдей не может понять, где сон, а где — нет. Каждый вдох отдаётся гулкой болью в глубине грудной клетки. Она давно вышла за пределы галлюцинаций, но жуткие образы преследуют её по пятам, цепляясь мертвой хваткой за худое запястье. На сознание давит ощущение приближающейся беды. Энид, как и прежде улыбается, но в её глазах Аддамс видит бессонную ночь.             — Ну, давай, поищем плюсы. Например, ты стала более дружелюбной, — продолжает, наливая сок в стакан, — почти не ворчишь и не желаешь всем подряд смерти. Короче, это миленько, подружка.             Аддамс непременно закатила бы глаза на последнее высказывание Синклер, если бы не красное пятно, неожиданно образовавшееся на деревянной поверхности стола. В голову пробираются подозрения о глупом розыгрыше нормисов, но они улетучиваются, когда девушка слышит:             — Уэнс, у тебя… Кровь из носа...             Только сейчас она в полной мере начинает ощущать, как маленькие бисеринки бегут по губам и, огибая подбородок, падают на белоснежный воротник, оставляя после себя пятна. Голову пробивает резкая боль, как после удара тупым предметом. Девушка не успевает оценить волнение в глазах соседки, потому что в тот же момент направляется к выходу, пытаясь лишить канал Синклер новой темы для обсуждения.             Глаза накрывает тонкая завеса приближающегося видения, не позволяющая идти более уверенно. Позади остаются испуганные вопли соседки, которые усугубляют и без того шаткое положение. Только вот хуже становится от тяжёлого взгляда сапфировых глаз. В коридоре приступ усиливается, окончательно лишая возможности воспринимать окружающее пространство. Кровь сосредотачивается в уголках глаз, а затем медленно крадется по лицу, оставляя красные дорожки. Дрожь пронзает каждую часть тела, и все вокруг накрывает полупрозрачным одеялом боли.             В этот раз виделся лес, непохожий ни на один другой. Хвоя пихт охватывала сознание, погружая то в приятное забытье, и ровно устилала землю вокруг. Она не знала, где находилась, но ориентировалась в стволах деревьев, возвышавшихся над её телом. В пространстве была тишина. Ветер бежал прочь, играя с растрепавшимися косами, и еле слышно смеялся, оставляя на висках холод.             — Уэнсдей…             Так спокойно ей не было давно. Потоки ласкали со всех сторон кожу, предлагали уснуть вечным сном. И Аддамс была готова поддаться неизвестной энергии, если бы не осознание собственной наготы.  Стопы соприкасались с травяным покрывалом и чувствовали прохладу. Былое умиротворение исчезло, уступив место буре подозрений – зверь ходит совсем по близости.             — Уэнсдей, не верь тому, что видишь.             Чей-то голос тек по воздуху, уплывая всё дальше. Сквозь разорванную рубашку холод заставлял кожу огрубеть. В миг, когда начало казаться, что кто-то наблюдает за ней со стороны, она заметила среди поваленных крон монстра, обретающего вид изуродованного человека. Тело сковал прилив страха, когда в веснушках и рыжих волосах, покрытых кровью, девушка узнала Тайлера.             — Уэнсдей, не смей оставаться там.             Она закрыла глаза, пытаясь поддаться едва уловимому вою ветра, но взамен – только стоны, окружившие со всех сторон. Вокруг - груда нагих тел, покрытых бесчисленным количеством ран: Пагсли, Юджин, отец и другие, распознать которые не получилось. В попытках найти источник голоса Аддамс расталкивала всех, вынуждая их с грохотом падать на голую землю. Когда она добралась до центра кучи, то встретилась с мраморной кожей женского тела. Цвет волос было невозможно распознать из-за крови, пропитавшей их, но пальцы, до которых зверь не добрался, смутно напоминали о ком-то.             — Аддамс!             Выход из видения, как резкое пробуждение от мучительного сна, происходит совершенно неожиданно и неприятно. За несколько минут отсутствия в настоящем Уэнсдей успевает осознать слишком многое. Паника мешает сделать вдох полной грудью, отчего девушку начинает пробивать дрожь.             — Все закончилось.             Когда тьма в глазах рассеивается, ей хочется выть еще сильнее: на полу рядом с ней находится человек, которого хотелось видеть меньше всего. Вопреки сильному желанию выбросить очередную колкость, она закусывает нижнюю губу, борясь с накатившей волной слабости. Рой мыслей мечется по черепной коробке с огромной скоростью, увеличивая головную боль. Венец страха стягивает виски, пробуждая желание поделиться с кем-нибудь своим личным Адом.             — Опять… — понимая, что не справляется с формулировкой даже простого предложения, Аддамс замолкает, в смущении за собственную уязвимость. После тщетных попыток заговорить она не встречается с насмешкой со стороны директрисы. В глазах женщины плещется беспокойство и непонятная девушке мягкость.             — Тише, — вторит Уимс и прикасается тканью белоснежного платка к девичьему лицу. Материал невесомо гладит веки и стирает следы ужаса видения.             — Я сама, — резко произносит Аддамс и пытается отодвинуться, попутно осознавая, что не в силах поднять даже руку.             — Лежи, — перехватывает тело поперёк, мешая ему встать, и словно забывает на несколько минут о злополучном «вы», выстраивающим между ними стену. Под натиском внешних сил девушка вновь приземляется в вынужденные объятья и окончательно сдаётся. Директриса заносит белый платок над щеками, постепенно спускаясь ниже. Перед тем, как отпрянуть от лежачего на ней тела, женщина обхватывает лицо Уэнсдей, чтобы поймать бегающий взгляд. На разговор не претендует, однако напоследок шепчет:             — Вы не всесильны, поймите это.             Волна ледяного воздуха вновь касается ее, пытающейся заглушить разочарование от увиденного в кошмаре. От пронзительного взгляда начинает казаться, словно Уимс видела все через призму черных глаз и теперь способна осудить, бросив сгорать в костёр. Когда ладони покидают ее лицо, Аддамс ощущает выжженную в сердце дыру.             Директриса выходит из кабинета первая, попросив посетить медицинский пункт, и без труда вновь натягивает дежурную улыбку. Уэнсдей пытается придумать план бегства из этого дурдома, но осознание приходит слишком поздно: назад дороги нет.             Ближе к вечеру, пока массивные фигуры туч начинают стягивать пространство вокруг себя, небо разрывают огненные стрелы молнии. От ярких вспышек озаряется лес, и сквозь густые струи дождевой воды, превращающие поток в полупрозрачную стену, проглядываются очертания мощных стволов деревьев. Капли с шумом разбиваются о крышу башни и медленно стекают вниз.             Гром истошным воем проходит по всей спальне, заставляя блондинку немного подпрыгнуть на месте. От неожиданного шума, раздавшегося над крышей башни, из ее рук летит розовый свитер, тут же подхваченный новоиспечённым другом в виде отрубленной ладони. Пальцы существа указывают на противоположную сторону спальни, принадлежащую особенно молчаливой в этот день соседке. Понимая, что разговор о сегодняшнем инциденте стоит приберечь на другой момент, более подходящий для настроения подруги, Синклер решается подойти ближе к кровати.             Полностью укутанная в чёрное одеяло Аддамс неотрывно смотрит на окно, покрытое плёнкой проливного дождя. Глаза, имеющие чёрную радужку, теперь обладают самым тёмным цветом из всех возможных — вантаблэк.             — Знаешь, если бы ты не была Уэнсдей, то я бы решила, что у тебя депрессия, — произносит волчица и стягивает с себя футболку, оставаясь в кружевном бюстгальтере белого цвета. Вещь подносит свитер блондинке, и тот сразу оказывается на подтянутом теле. — Послушай, Уэнс, — шаги раздаются прямо за спиной, отчего соседка поворачивается к стене, не желая становится частью бессмысленного разговора, — я вижу, что тебя что-то терзает уже несколько недель. Нельзя держать все в себе, — горячая ладонь опускается на голое плечо, выглядывающее из-под одеяла, — выговорись не мне, так кому-нибудь другому, — Энид осторожно садится на край кровати, улыбаясь тому, как подруга пододвигается, позволяя разделить с собой часть постели. — Ну, ты чего раскисла. Теряешь хватку прямо на глазах и даже не пытаешься подорвать Невермор. Когда Уимс отчитывала тебя последний раз? Две недели назад?             — Две недели, четыре дня, и семь часов назад, — раздраженно проговаривает и разворачивается к волчице, недовольно окидывая ту взглядом.             — Считаешь, что это похоже на тебя? Ты всех избегаешь, — руки подруги тянутся к лицу, заставляя девушку посмотреть ей в глаза. — Эм, ты никогда не была душой компании, но после свидания с Тайлером стала особенно замкнутой.             — Тебе пора, — бросает Аддамс и вновь разворачивается к стене, давая понять, что диалогу пришёл конец.             Синклер тяжело вздыхает, испытывая лёгкое разочарование в словах соседки, и встаёт с кровати, чтобы окончательно подготовиться к встрече с молодым человеком. За спиной Уэнсдей раздаются шорохи, которые она старательно игнорирует, натягивая маску отстранённости.             — Я сегодня останусь у Аякса, поэтому не жди. Если понадобится ноутбук, то он в верхнем ящике комода. Я тебе там оставила яблочные дольки на случай, если ты проголодаешься, и… — занося ладонь над дверной ручкой, соседка в последний раз оглядывает помещение. Сильное беспокойство за подругу мешает радостно предвкушать вечер в объятьях парня. На грудь опускается тяжёлый камень ответственности. — И найди в себе силы на борьбу с собой же.             Хлопок дверью заставляет вздрогнуть. Тишина, о которой девушка мечтала долгие часы, накрывает с ног до головы, но приносит с собой необъяснимые сожаления о сказанном. Эгоистичная мерзавка, на которую она перекладывала всю ответственность за свои поступки, уходит назад, уступая место проклёвывающейся совестливой девчонке, дремавшей вплоть до поступления в Невермор. Возможно, она и в жизни бы не стала задумываться о последствиях своей грубости, если бы не заботливая Синклер, укрывающая ее каждый вечер своим розовым одеялом и оставляющая для неё сладости. А такую ли подругу, как она, заслуживает экспрессивная блондинка?             За приступом самокопания Аддамс не замечает, как проваливается в тартарары.             Тайлер расправлялся над очередной жертвой, когда позади него оказался высокий силуэт, облачённый в хитон. Подобно кариатиде, образ грациозно возвышался над тенью паренька, попавшего в нити виртуозного кукловода. Хлопковая белоснежная ткань обволакивала выточенную умелым скульптором фигуру и красиво колыхалась от бегущих волн ветра. От обожествленной красоты женщины спирало дыхание, и если бы не разнесшийся по лесу отчаянный вой, принадлежавший тому, что раньше было человеком, то она бы обрадовалась столь безобидному сну, навеянному реакциями цветущего организма. Однако хрипы продолжали выходить из разодранной плоти, поедаемой бывшим бариста уютной кофейни Джерико.             Ухоженная рука касалась рыжих волос, пропитанных чужой болью, и по-хозяйски трепала те, соотнося Галпина с послушной собачонкой. Оттягивая волосы назад, она вынуждала монстра обнажить взявшиеся гноем зубы. Тайлер, запрокинув голову назад, с животной похотью взирал на оголенные плечи хозяйки. Капающая с его подбородка кровь тут же оказалась на кончике пальца женщины и поднеслась к ее языку, тут же вкусившему сок отнятого существования.             В другой ситуации Аддамс не обратила бы особого внимания на картину: к образу Тайлера, являвшегося в виде хайда, она привыкла и даже ждала с нетерпением, рассчитывая таким образом придумать расправу над ним. Но вся мнимая романтика момента летит к чертям, когда в лице пленительной хозяйки начали вырисовываться тонкие черты лица Уимс, с улыбкой пробующей на вкус чужую жизнь.       — Черт, — раздаётся в спальне, когда очередной сон прерывается ее пробуждением. Спустя мгновение между ног оказывается тело виолончели, гриф которой зажимается между длинными пальцами и ледяной ладонью. Инструмент поёт тоскливо, напоминая об истинной причине игры ночью, и вызывает еще больший дискомфорт в организме. — Отвратительно, — когда произведение начинает походить на траурный марш, она прекращает играть и, опираясь локтями в колени, опускает голову в ладони. На соседней кровати слышится едва уловимый шорох, который вскоре приближается. Ее верный помощник с особой заботой касается плеча, пытаясь поддержать. — Нет, Вещь, здесь мне сможет помочь только один человек, — шепчет покою комнаты, натягивая на пижамную майку рубашку. Сил мучить себя жуткими догадками больше нет. Она вымоталась.       Каждый шаг отдается сомнением. Ступени опускают ее все ниже, выстилая дорогу в пекло поражения. Когда подошва чёрных кед касается каменной плитки, перед глазами всплывают образы сущих демонов, смеющихся над ее непростительной слабостью. Вдоль бесконечного пути до заветного кабинета словно вырастают цветы, бутоны которых рвутся от бьющей фонтаном крови. Образ Гуди, возникший из удушливого воздуха, тянет её плоть на себя, стремясь предотвратить фатальную ошибку Аддамс, намеревающейся пасть на колени перед роковой женщиной.       Циферблат часов необъятного холла академии показывает 00:57, когда она преодолевает большую часть ненавистного маршрута. Стук обуви о холодный пол звонким ударом рассеивается в пространстве, дрожащем от воя грома. Дорога до Преисподнии крадет тридцать минут из жизни и оставляет в глубине души еще большее количество тягостных подозрений. Она уверена в том, что больна на голову, но когда замечает полосу света, пробивающуюся сквозь тонкую щель под дверью, начинает сомневаться и в адекватности директрисы. Дверь открывается с характерным шумом, пропуская в темноту кабинета, одетого в жар. Вопреки ожиданиям стройная фигура директрисы расслабленно облокачивается на спинку кресла, находящегося возле камина. Ступни лишены обуви и соприкасаются с мягкой тканью ковра. От такой картины становится неловко: она чувствует себя лишней среди умиротворённости.       Уэнсдей проходит дальше, думая, что осталась незамеченной среди тишины, но позже замечает: ее присутствие не является неожиданностью для женщины, которая с прежней расслабленностью неспешно пьёт вино. Девушка не знает, сколько пялится на губы, касающиеся края стекла, но представляет, как Уимс будет пить ее кровь, жмурясь от блаженства. Решено: в случае проигрыша черноволосой бестии с директрисы причитается красивая бутылка и дальнее место в погребе для многолетней выдержки.       — Ну же, — растягивая губы в пленительной улыбке, произносит хозяйка кабинета и оставляет полупустой бокал на полу рядом с креслом, — проходите. Не нужно тушеваться раньше времени.       — Вы не спите, — вторит, приближаясь к эпицентру ожидающего разговора. — Почему?       — Удивительно, как вы переворачиваете все верх-дном, — пальцы касаются натуральной кожи, обтянувшей мебель, и спускаются ниже, как бы приглашая подставиться под них. — Задаете вопросы в моем кабинете, пытаетесь пристыдить за позднее нахождение здесь, хотя время отбоя установлено именно для вас и возмущаться должна я, —женская ладонь проходится по светлым прядям, пытаясь вернуть те в прежнее состояние. Уимс продолжает тонуть в танце языков пламени и даже не утруждает себя взглядом в сторону пришедшей. — Я ждала вас, Аддамс. Уэнсдей зарекается не удивляться больше ничему, что происходит в этом месте: лицо остаётся непроницаемым и выдать волнение способны только пальцы, яростно стягивающие между собой ткань накинутой наспех рубашки. Она подходит ближе, ревнуя взгляд директрисы к огню.       — Считаете себя закрытой книгой, которую невозможно прочесть, — начинает вновь, беря стакан в руки, — но я вижу вас насквозь. Вы испытываете сильнейший стресс, который не можете побороть уже как несколько недель. Почти не едите, терпите жуткие головные боли и больше не интересуетесь тем, как продвигается расследование. Еще утром, когда вы не могли осилить даже стакан воды, я поняла, что вечером нас будет ждать долгий разговор, инициатором которого будете вы, — глаза утопают в янтаре, пряча танцующие силуэты с рогами. — Так перестаньте же мучить себя и поделитесь со мной всем, что вынуждает вас играть Шнитке в первом часу ночи.       Аддамс знает: если признается во всем сразу и потребует ответов от Уимс, то примет свою слабость.       Во рту — горечь.       В кабинете становится невыносимо жарко. Девушка проходит еще дальше, становясь совсем близко к огню. Рука тянется в глубь камина, желая соприкоснуться с кисточками пламени, которыми искусно вырисовываются тени на выбеленных стенах. Ощущение собственной никчемности начинает охватывать нутро. Ладонь тянется еще ниже, нарушая все законы самосохранения. Когда остаётся несколько сантиметров до долгожданного ожога, запястье попадает в цепкую хватку, отстраняющую от привычной боли. Ладонь, пытавшаяся выжечь в своей коже клеймо, на глазах начинает багроветь, приобретая нездоровый цвет. Лицо не выражает ничего, кроме секундного замешательства: пальцы с красными ногтями, остановившимся на ее руке, не вызывают тошноту.       — Я не сделаю тебе больно, Уэнсдей, — раздаётся над ухом и тёплые пальцы отстраняются, чтобы в тот же момент соприкоснуться с плечом. — Тебе незачем терзать свое тело из-за желания довериться мне, — Уимс утягивает ее за собой, предлагая сесть на второе кресло, на что та несогласно качает головой и, разрушая первый барьер между ними, присаживается на край подлокотника, ощущая спиной плечо директрисы. На одной из встреч Кинботт заявила, что лучше вслух проговаривать свои страхи, чем вечно бродить «вокруг да около» и избегать решение проблем. Но сейчас Уэнсдей не была согласна: разговор, к которому она пришла добровольно, с каждой секундой приводил к худшему. Больше всего хотелось прыгнуть в пламя, потому что сжигающую боль она стерпеть способна, а изнывающий разум, боящийся узнать правду, — нет.       — Я вижу видения, — спустя бесконечные пять минут тишину помещения разбивает тихий голос. — Некоторые из них сбываются, другие же отображают только вариации будущего, которые можно избежать. Проблема не в этом, — только сейчас вспоминает, что волосы, которые расплела перед сном, так и лежат на плечах свободно. — Я не всегда могу определить, где правда, а где — нет. С каждым разом они становятся все реалистичнее, что отвлекает меня от настоящей жизни. Эти видения сбивают с толку и…       — Пугают, — произносит Уимс, вклиниваясь в монолог. Девушка, до этого смотрящая на янтарь огня, поворачивает голову, чтобы встретиться с синевой глаз, не скрывающую понимания. Уэнсдей медленно кивает, не желая признавать проплешину в ее напускной независимости.       — Две недели назад сын Шерифа поцеловал меня, — по комнате раздаётся треск поленьев, и девушка резко отворачивается, не желая замечать разочарование, вызванное участием в мирских делах, — и я не стала отстраняться. Решила, что влюблённым парнем проще манипулировать, — с губ срывается глухой смех, на который Аддамс отвечает пробирающим до костей взглядом. — Во время поцелуя ко мне пришло видение, в котором он рвёт на части Кинботт, а та весьма… громко кричит. Причина всех смертей — Тайлер Галпин.       — Тебя беспокоит не это, — парирует Уимс, кладя руку позади девичьего тела. — Было бы слишком просто, если бы ты волновалась из-за смазливого паренька, предавшего твоё доверие. Уэнсдей множество раз продумывала, как острым мечом правды проткнет плоть директрисы и одержит победу. Однако сейчас, сидя рядом с ней и позволяя теплу женского тела просачиваться сквозь ткань хлопковой рубашки, слова, заготовленные заранее кажутся нелепыми и ничем не подтверждёнными. Пока она пытается разобраться в собственной трусости, директриса вновь тянется за вином, сиротливо стоявшим на полу.       — Ты думаешь, что я хозяйка Тайлера, — парирует Уимс и улыбается, намереваясь опустошить бокал. Когда поверхность стекла почти доходит до губ, Аддамс перехватывает сосуд, забирая тот у директрисы, и подносит к себе. Женщина расслабленно откидывается на спинку кресла, даря мягкую улыбку девчонке, вновь подошедшей к пламени. Багровая жидкость скоро бежит по языку. Вино дарит приятное жжение в области груди.       Голову прошибает неожиданная догадка: она боится не смертей, причиной которых стали приказы Уимс, а предательства с ее стороны.       Улавливая изменившееся состояние девчонки, директриса скалится, понимая, что смогла врасти в кожу девушки, теперь оплакивающей свое доверие.       — Проверь же свою теорию, милая, — шепчет, ставя локоть на подлокотник кресла и протягивая ладонь вверх.       Аддамс улавливает, как воздух вокруг них начинает искрить от сильного напряжения. Будь она обыкновенной старшекурсницей, то непременно бы расплакалась от зловещих чертей, танцующих в глазах женщины. Из-за спокойствия Уимс она путается еще больше, но все же неспешно подходит к ней и останавливается, взвешивая все «за» и «против».       Напрочь забывая о принятом еще в глубоком детстве обете неприкосновенности, она неспеша касается кончиков пальцев, поднятых вверх. Кожа покрывается россыпью мурашек от ощущения шелка ладоней под ней. Рука с безупречным маникюром пододвигается ближе, чтобы перехватить запястье девушки, перестающей различать границы своего тела. Объятья длинных пальцев, казавшиеся лучшими из возможных ордалий, становятся пленом, лишившим собственного «я». Ожидая яркие картинки видения, она закрывает глаза, чувствуя, как тепло приятно бежит по ней, охватывая внутренности. Вместо видения — темнота.       Возведённая субординацией стена рушится под натиском сакрального момента.       — Ничего? — возвращает в реальность все такой же тихий и уверенный голос. Черные глаза так и прячутся под веками, но девушка и без того знает: на губах директрисы играет приторная улыбка.       А женщина не может позволить себе что-то большее, чем желание провести по волосам, лежащим врассыпную на худых плечах, хоть и хочется вслед за подопечной прикрыть веки, чтобы предаться крамольным грёзам о прикосновениях к девичьим острым скулам. Просто Уимс знает: где желание коснуться лица — там и жажда испить сладость пухлых губ.       Но не по статусу. Непозволительно дорого.       Улыбаясь ожиданию видения, директриса нежно осматривает её, в свете огня кажущуюся еще более таинственной. Девушка вздрагивает, когда хватка ослабевает и когда ладонь оказывается на свободе, вновь становясь холодной.       Удивляясь разорванному на двое моменту необъяснимого удовольствия, Уэнсдей открывает глаза, чтобы впервые признаться в своей неправоте. Когда с губ готовы сорваться слова признанного поражения, голову пронзает идея, способная раз и навсегда выяснить степень искренности властной кариатиды, сошедшей из сна.       Нагло пользуясь разнеженным состоянием Уимс, она повторно хватает ту за запястье, решительно притягивая к себе. Понимая, что женщина сама развязала ей руки, Аддамс, как перед долгим заплывом, набирает в грудь воздух, решаясь на отчаянный поступок. Взгляд проходится по платиновым прядям, обрамляющим чёткий контур лица, и останавливается на основной цели в виде губ, скрывающих за дежурной улыбкой перманентную усталость.       У неё в запасе минута на обдумывание и по десять секунд на действие, включающее трусливый побег.       Пять секунд - на приближение. Десять секунд - на смазывание помады.       Смотрит внимательно, не отрываясь. По еле заметным морщинкам вокруг голубых глаз считывает желание быть любимой, а по поджатому подбородку — непереносимый никем характер. Глубина чёрных радужек предостерегает: «Бегите или пожалеете». Бровь, иронично поднятая вверх на вызов в бездонных глазах, как бы отвечает: «Не сбегу», ведь вся жизнь директрисы академии была соткана из сожалений и неоправданных надежд.       Стараясь не задумываться о последствиях, девчонка поспешно, чтобы не передумать, касается ненавистных губ, проверяя помаду на стойкость, женщину — на прочность. И помада держится, женщина - нет. Отталкивает от себя, прикрывая губы ладонью.       Столь наивный и даже детский поступок не назвать поцелуем. Он только ломает, заставляя Аддамс сгорбиться под тяжестью содеянного.       — Ничего, — резко отвечает и отстраняется.       В настолько громкой тишине девушка еще не находилась. Стоит не двигаясь, не зная, что сказать, а потому начинает медленно пятиться назад. На подкорке подсознания мельтешат чёртики, гордящиеся тем, что ей удалось сбить с лица Уимс слащавую улыбку и заменить ту на неприкрытый испуг.       Шаг. Два. Три.       Из последнего — презрение в голубых глазах, тяжёлая дверь и спазм, бьющий в самое сердце.       Наверное, Кинботт была права, когда трепала языком о неполученной родительской любви. Уэнсдей обещает себе подумать об этом позже, потому что пока она способна только на быстрый бег и желание повернуть время вспять.