Хорошей дороги

      Смотреть на Уимс было противно: во рту мгновенно появлялся фантомный вкус сладчайших персиков, а в голове начинала играть «West end Girls», от которой мутило потом весь оставшийся день. В целом весь образ директрисы вызывал неперекрываемое ничем ощущение подступающей тошноты и отчаяния, но больше всего удивляло болезненное покалывание в пальцах. Наверное, проблема улетучится, если пробраться в покои женщины и благополучно её задушить: так и улыбка пропадет с алых губ, и светлого в жизни Аддамс станет меньше. И всё же такой исход событий она оставляет на крайний случай.       Шея. Ее во снах было больше всего, оттого в отравляющей действительности Уэнсдей старалась не смотреть на всё, что находится ниже чётко очерченного подбородка: слишком приятно думать о том, как воротник клетчатого платья мог бы освобождать фарфоровую кожу, уступая место ледяным ладоням девушки. Как бы неистово она сжимала её, играя с чужой жизнью, и тут же отпускала, растирая краснеющую на глазах плоть и забирая у той тепло. А потом всё начиналось бы вновь. Она находилась на вершине исступления, когда представляла, как тяжесть её тела давила бы на женщину. Правда, сомнений не было: даже под угрозой асфиксии Уимс продолжила бы лучезарно улыбаться и знакомить с окаянными в своих до жути пытливых глазах.              Вопреки ожиданиям в 5:26 ситуация, разорвавшая в клочья их прежнее взаимодействие, вызывала лакомое удовольствие, оттого Аддамс едва сдерживала лукавый оскал, стягивая волосы в длинные косы. Директриса потеряла ведущую роль в их шахматной игре, в которой вместо привычных двух фигур, несущих на кончике корону, были их силуэты. Хотя Уимс больше ассоциировалась с ферзем. В общем-то ни грамма сожаления не было в груди, в последующем быстро вздымающейся от утренней пробежки по прилегающей к Невермору территории. Впервые за последнее время захотелось натворить чего-нибудь этакого, чтобы вновь попасть в оковы ненавистного кабинета и увидеть сломанную девушкой улыбку. И все-таки, как приятно было осознавать, что вчерашними прикосновениями она убила сразу двух зайцев: и убедилась в честности женщины, и сбила ту с ног своим поведением, которое та впервые не смогла предугадать. Теперь Уэнсдей— победительница, которой удалось выйти сухой из воды.       По крайней мере она так думала. Думала до столкновения с женщиной в коридоре.       Как итог: сбитое дыхание и с новой силой подступающая тошнота.       Ну, а дальше по накатанной.       Каждая встреча с ней делит сутки на «до» и «после». Как и в прошлые разы девушка вновь перестает ощущать момент, как продолжение настоящего, и только смутно припоминает утро: сборы к психотерапевту, встречу с Уимс в коридоре, предложение довезти до Джерико, попытки Уэнсдей отказаться и тихое смирение с привалившим счастьем. Кинботт была вновь во всем бежевом, почти сливаясь, как хамелеон, с обстановкой вокруг, и без умолку болтала про принятие, прощение и проработку скверных эмоций.       Уэнсдей не слушала. Уэнсдей думала о том, что на мозгоправе светлого еще больше, чем на директрисе, но знакомой дрожи в руках он не вызывает.       После еженедельной промывки черепной коробки — голубые глаза, губы, подведённые пунцовым, и вопросы про самочувствие, остающиеся без озвученного ответа. Однако вопрошающий взгляд, которым ненавязчиво одаривает Уимс, с каждым разом становится все более физически ощутимым. В бездонных глазах необычайно много вселенской мудрости, не перекрываемой даже вспышками всепоглощающего гнева. Обычно девушка смотрит всю дорогу сквозь густой лес, напрочь игнорируя обходительную улыбку вызванную лишь тем, что Аддамс покорилась воле женщины. В качестве вознаграждения за очередной день без побега — кружка горячего шоколада, обжигающая своей безбожной пряностью.       Но в этот раз не было ничего.       Тучи и продолжительный дождь не спешат спасти этот день, напрочь погрязший в безмерном самокопании. От вынужденной компании хочется открыть окно и разодрать себе глотку истошными просьбами о помощи, но, видимо, она конкретно напакостила естеству судьбы: по-другому объяснить муки ожидания Уэнсдей не может.       Сквозь перистые облака солнце накидывает флёр лучей на серебряные пряди, чуть выбившиеся из аккуратной прически. Дорога назад затягивается бесконечно долгим и тошнотворно любезным разговором Уимс с высоченным болваном, пытающимся приобнять её за стройную талию. Время окончательно замедляется в ожидании директрисы, мило и неспешно беседующей с новым мэром городка.       Пока разговор несется течением невидимой реки, Аддамс невольно вспоминает расслабляющее тепло камина в кабинете, в котором она появляется чаще, чем в собственной комнате. Вещь осторожно похлопывает по колену, подмечая недовольство хозяйки, не отрывающей взгляда от двух людей, стоящих на обочине. Расстояние между говорящими сокращается, отчего она прикрывает глаза и пытается вспомнить, на чем раньше держался её несокрушимый раздражением мир.       — Сейчас твоя помощь не нужна. Уйди, Вещь, — сквозь зубы перерезает нить дружеской заботы, попутно замечая, как неестественно выглядит рука мужчины, дошедшая до тонкого запястья директрисы.       Верный помощник недовольно постукивает ноготком по коже и возвращается в свое укрытие, показывая, насколько сильно он обижен. Кажется, одним сертификатом в спа-салон не обойтись.       — Еще пару секунд, мисс Уимс, и я превращусь в лужу крови, — не выдерживает тисканий, выходящих за рамки делового разговора.       Две пары глаз моментально устремляются на девушку: он смотрит с неприкрытым возмущением, а директриса перестает скрывать довольную улыбку, попутно хватаясь за мощное плечо собеседника и едва стискивая то. Мужчина замечает приподнятое настроение Уимс и осторожно касается спины, преодолевая пальцами путь, соответствующий молнии платья, скрытого за слоем верхней одежды. Как и полагается всем нормам приличия, ладонь не спускается ниже ребёр, но перед расставанием слишком любовно сжимает плотный материал пальто. Уимс что-то говорит напоследок, вызывая блеск в глазах мэра. Надо же, как все миленько складывается: на её губах — интимная улыбка, обращенная в сторону высокого мужчины.       — Глядишь, и свадьба скоро, — рассеивается в тишине машины, пока разговаривающие теряются друг в друге. — Дерьмо.       Уэнсдей познакомилась с лезвием в семь лет, когда соседние мальчишки подрезали одну из чёрных кос до уровня опущенного плеча. Она отчётливо помнит смех, окруживший со всех сторон, и всеобщую эйфорию от того, что юродивая поняла, где её место. Память о том дне вырезана тупым клинком на коже под ребрами, а удары призрачными синяками распростерлись по всему телу. Дети считали, что в лице маленькой девчонки обезврежена целая ведьма. Прогадали: в ребенке таилась непризнанная никем боль, а не чёрная магия.       Она не была сторонницей различных верований и ориентировалась на константу, основанную на истине и лжи, но теперь даже себе боится признать, что окончательно потеряла часть себя где-то в стенах директорского кабинета. Даже как-то печально, что в семь лет все обошлось без погребального костра и насильственной смерти: так бы перед ней сейчас красовалась крышка гроба, а не флиртующая не с ней Уимс.       Стук каблуков об асфальт разбивает будущность, вынуждая оторвать давящий взгляд от статного мужлана, пялящегося на округлость бёдер. Она сдерживает свою ярость в кулаке, но больше мечтает, чтобы ударили именно её и именно сейчас. Не проходит и минуты, как директриса вновь садится за руль машины, попутно стягивая шёлковый платок с шеи и высвобождая новую волну головокружительного запаха. Воздух наполняется ароматом парфюма, что постепенно впитывается в слои одежды, добираясь вплоть до нижнего белья. Уэнсдей чувствует его везде. Даже на своих запястьях.       Перчатки вскоре сходят с рук, оголяя длинные пальцы, которые тут же притягивают внимание. Перед глазами — оазис спасения в виде ладони, обхватывающей её запястье в успокоительном жесте. Аддамс жмурится смывая из сознания влекущие фантазии. Машина рассекает пространство пустой дороги, минуя широкие стволы деревьев, а девушка не находит в себе силы, чтобы повернуть голову в сторону директрисы. Под кожей зарождается ощущение потери: словно не было долгих месяцев знакомства с дьявольской подноготной друг друга.       И ведь излишне больно не быть центром внимания жадной до власти женщины, уверенно ведущей машину. Да и черт с ним, с этим взглядом. Тишина. Вот ее Уэнсдей сегодня не была готова вынести.       — Он вас хочет, — произносит с деланной небрежностью, рассчитывая хотя бы на один скорый взгляд, подаренный ей, но — мимо: Уимс непоколебима в своей холодности и, кажется, растратила всю себя на стройного коренастого мужчину.       — Думала, вы захотите обсудить своё поведение, но уж точно не отношение мистера Уилсона ко мне, — насмешка сквозит в каждом слове. — К тому же, следите за языком, Аддамс.       На самом деле, ей до чертиков надоела нескончаемая война с директрисой, в которой кроме резни не было ничего. Даже временного перемирия для восстановления сил. Осточертело. Бойня с ней обесточивала ровно настолько, чтобы лишить энергии на ближайшие дни.       — Мне нужно было убедиться в вашей искренности, — беря себя в руки, Уэнсдей едва поворачивается, бросая суровый взгляд на Уимс. Нельзя же настолько презирать человека, чтобы желать его ответного взгляда?       — Вы теперь всех подозреваемых будете подвергать такой экспертизе или только избранных? Скажите сразу, чтобы я предупредила педагогический состав, — Аддамс слышит голосе смех и неверие.       — Не льстите себе, — защищается. — Вы воспользовались моей уязвимостью в эту ночь, вывели на омерзительно задушевную беседу и заставили признать свою слабость, а теперь…       — В вас нет ни грамма совести, Аддамс. Я вас с этим благополучно поздравляю, — контрнаступление. — Впредь советую не совать свой нос не в своё дело и не обсуждать со мной ни мэра, ни…       — Я не планировала обсуждать это. Его ущербная улыбка и тупое выражение лица просто не вписываются в рамки моего терпения, — парирует девчонка, наблюдая за вцепившимися в руль пальцами.       — Тогда я ещё больше удивляюсь тому, что Вас так взволновал мой разговор с мистером Уилсоном.       — Не взволновал, поверьте, — пытается доказать то ли женщине, то ли самой себе. — Просто не думала, чт…       — Что у меня есть личная жизнь, в которой нет места вам? — яростно бросает Уимс и останавливает машину у ворот академии. — Привыкайте к осознанию того, что вы не везде на первом месте.       Аддамс склоняется к тому, что была бы одним из тех котят, которых после первых вздохов опускают в ведро с ледяной водой, иначе она не могла объяснить стискивающее грудь ощущение беспомощности и никчемности.       Не желая замечать изменившееся в миг состояние подопечной, директриса осторожно заглушает двигатель и отстегивает ремень. Уэнсдей же смотрит в капот машины, пытаясь прикрыть пробоину в груди.       — Аддамс? — раздражена до жжения в пальцах.       — Что мне делать? — последний раз пытается попросить о помощи.       Она теряла себя не сегодняшней ночью, когда подставляла свои руки под поцелуи фарфоровой кожи. Она лишилась последнего достоинства сейчас, озвучив действительно волнующий ее вопрос.       Впервые за день Уимс смотрит на нее, голубыми радужками касаясь аккуратного профиля девчонки.       — Забудьте и займитесь делом, — вторит, заглушая собственный отчаянный вой в голове.       — Что? — веер черных, как воронье крыло, ресниц опускается вниз, пряча темноту глаз от Уимс. На плечи давит груз обиды.       — Ни я, ни вы не в силах сделать что-либо с монстром, — смягчаясь на доли секунды, пытается объяснить свои слова разумом. — Я ужесточу меры безопасности в Неверморе.       — А я? — спрашивает и мысленно закапывает возникшее под натиском времени доверие.       — Принимайте успокоительное перед сном, — шутит, понимая, как режет по-больному своими словами.       У Уэнсдей не остается сил на бред, произносимый директрисой, поэтому она высвобождается от давления ремня. Через несколько секунд дверь машины с оглушающим ударом закрывается, отрезая женщину от причины бессонных ночей.       Смотря на идеально выпрямленную спину подопечной, удаляющейся от машины, Лариса грустно улыбается, зная, как подводит своевольную девчонку: успокоительные не помогают даже ей, несмотря на то, что природа её кошмаров гораздо проще.

***

      Больше всего она не любит наблюдать за тем, как стрелка приближается к отметке в одиннадцать часов вечера. В это время Энид приходит в комнату и вводит её в курс всех сплетен Академии, включая в свои рассказы даже подробности интимной жизни студентов. Уэнсдей перестала предпринимать что-то против нескончаемого балаканья новоиспеченной подруги, а потому просто вслушивается в слова, думая над тем, как можно использовать полученную информацию в своих эгоистичных целях. Но сегодня тема девичьей болтовни была более изощренной и несла в себе не только экскурс по последним событиям, но и визги от фотографии, присланной молодым человеком блондинки.       За монологом волчицы Аддамс не замечает, как проваливается в беспокойный сон.              Её руки были по самые локти в крови, неторопливо тянущейся к увесистым камням под голыми ступнями. Всё тот же лес, одежда, но ко всему прочему в пугающий пейзаж был вписан шум несущейся вдаль реки. Потоки воды обходили нагие лодыжки и уносили с собой багровые капли. Она завороженно смотрела на залитую кожу, сдерживая рвотные позывы, вызванные запахами гнившей плоти.       Недалеко от берега она находит клинок, выполненный с ювелирной точностью и страстной любовью. Рукоятку холодного оружия, украшенную филигранным узором, словно подгоняли под девичью ладонь для более уверенных манипуляции им.       Повернув голову в сторону дальнего берега, она вздрагивает, замечая тела, разложенные друг за другом. И страх вызывает не агония на человеческих лицах, а зверский голод, сковывающий спазмом все тело. Люди, ставшие жертвами, пробирались дрожью, но безмолвно ждали своей кончины, видимо, подчиняясь велению Всевышнего.       Аддамс видела достаточно смертей в своих снах. Видела, как хищные зубы разрывали тела и обгладывали кости; как лишали жизни тех, кто хоть самую малость имел значение в её бессмысленной жизни, но в этот раз именно Уэнсдей было суждено стать палачом сразу нескольким мученикам.       Взявшиеся из неоткуда лица знакомых и родных кривились в агонии и ужасе, пока она с легкостью лишала их жизни. Клинок рисовал затейливые узоры на телах, вынуждая кровь брызгать прямо на лицо. Когда с большей частью страдальцев было покончено, она приметила в самом конце тело, облаченное в льняную ткань. Знакомая кариатида теперь лежала в её ногах, а не возвышалась над ней могущественным силуэтом. Хотелось замарать её чистый облик.       Что имело ввиду подсознание, она поняла, когда опустила клыки на кожу цвета топленого молока. Зубы виртуозно проткнули тонкую венку на шее, а язык слизал вытекающую жидкость. Женщина под ней не дергалась, только сильнее наклоняла голову в сторону, увеличивая доступ к себе.       А после была опять кровь. Много крови и боль, в которую она одевала с особым наслаждением.

***

      Для Уимс это была очередная беспокойная ночь, в которой вместо долгожданного сна, к ней приходило раскаяние за брошенные в порыве злости слова. Вспоминать разочарование в чёрных глаза было горько. Нетрудно догадаться, что она вышла за допустимый предел, когда попыталась очертить личные границы и спасти те от вторжения младшей Аддамс.       «Нужно было просто взять себя в руки и попытаться увести диалог в другую сторону, не касающуюся её значения в моей жизни», — думает про себя, смывая стойкий макияж, и понимает, что днем солгала и себе, и девчонке. От мыслей о ней низ живота знакомо тянет, и она позволяет себе минутную слабость, прикасаясь к своим ненакрашенным губам. Стоило бы вызвать девчонку утром и извиниться за свою несдержанность, а также предложить защиту и помощь в раскрытии личности хозяйки хайда.       Весь вечер, опустившийся на Невермор, грудную клетку разъедало ощущение приближающегося бедствия. Когда в час ночи о дверь, ведущую в её покои, раздается торопливый стук, она не удивляется и только молится, желая увидеть в пространстве коридора пару влюблённых, пойманную после комендантского часа, а не Уэнсдей, нашедшую себе новых приключений. Но за дверью — девочка, разделяющая с Аддамс комнату и знакомящая ту со всеми прелестями дружеских отношений. Дрожит, как осиновый лист на ветру.       — Там… Я не знаю, что делать. Там кровь и она горячая, и… — тараторит девчонка, сумбурно переступая с одной ноги на другую. — Она не отзывается, и не…       Закрывая глаза на поток бессвязных предложений, Уимс пытается сдержать злость на девчонку, не способную взять себя в руки и нормально объяснить, что так напугало её. Но спустя секунды и сама ощущает подступающую дрожь.       — Пойдёмте, — выскакивает из покоев, даже не тратя время на их закрывание: слова «кровь» и «Уэнсдей» совсем не вписываются в одно предложение.       Две фигуры несутся по ночным коридорам. Женщина невольно думает о том, как долго ещё работать до пенсии и как скоро она сойдёт с ума из-за таких ночных марафонов. Домашняя шёлковая рубашка, в которой ей еще не приходилось пересекать стены Невермора, обволакивает успокаивающим холодом. Когда они входят в комнату, то ушей касается едва уловимый болезненный стон. Тело, покрытое испариной, трясется то ли от озноба, то ли от страха. Поджав ноги к груди, Аддамс лежит на своей кровати. Рядом с ней — Вещь, взволнованно топчущийся на одном месте.       — Принеси воды и полотенце, — просит блондинку и тут же подходит к сжавшейся девушке. — Это моя вина, — шепчет Уимс, когда в комнате не остаётся никого, кроме них двоих.       В попытках не напугать Аддамс еще сильнее, она осторожно переворачивает тело на спину, замечая кровь размазанную по подушке. Все лицо в разводах от красных слёз, но в этот раз директрису пугает не это: стройная шея украшена длинными кровоточащими полосами. Когда она поднимает легкую ладонь, то тут же замечает кровь, скопившуюся под ноготками.       — Уэнсдей,— срывается с языка быстрее, чем она успевает подумать. Атласная кожа рук мягко касается девушки, пытаясь согреть. Пальцы невесомо убирают прилипшие волосы ко лбу и гладят оголенную кожу плеча. Сердце сжимается от собственного бессилия перед сверхъестественное силой: днём нужно было сделать всё, чтобы не произнести жесткие слова в сторону Аддамс, неосознанно тянущейся к женскому теплу. — Нечего делать во снах, — шепчет, сдерживая истошный крик в груди. — Возвращайся к нам.       Энид приходит спустя несколько минут, приносит с собой сосуд, наполненный водой, и полотенце. Уэнсдей продолжает находиться в объятьях ужаса и жалобно хнычет, напоминая Уимс потерянного котёнка. Соседка девушки бережно стирает следы кошмара с лица, а женские руки, проходясь по всему плечу, растирают бледную кожу. Когда ни один из возможных способов пробудить не действует, директриса присаживается на кровать, перетягивает на себя лёгкое тело и бережно прижимает то к себе. Замечая, как Энид стихла, она поднимает голову и видит тоненькие дорожки слез на девичьем лице. Шмыгая носом, Синклер осторожно мочит ткань в воде, чтобы тут же смыть кровь. Уимс смотрит на волчицу и также осторожно касается ее лица, чтобы убрать крошечные бусинки.       — Не нужно, Энид, — сама пытается не заплакать от беспомощности. — Ты хорошая подруга. Я о такой мечтала всю жизнь, — игнорирует появившуюся горечь на языке.       - Ничто не помешает нам дружить, - шутит и измученно улыбается, ощущая, как обстановка становится менее напряжённой.       Волчица присаживается на пол рядом с кроватью, заглядывая в лицо подруги, теперь уже полностью находящееся в руках Уимс. Женщина осторожно покачивает тело, надеясь на скорое пробуждение. Проходят мучительные десять минут с момента их появления в спальне, но гроза Невермора так и не приходит в сознание. Напрочь теряя самообладание и забывая, что в комнате она не одна, директриса касается невесомыми поцелуями лба девочки, продолжающей рыдать. Тонкие пальцы трогают царапины на шее и тут же останавливаются рукой, до этого покоящейся на одеяле. Аддамс резко открывает глаза, бурно хватает ртом воздух, как после долгого заплыва, и цепляется за тело директрисы. Ресницы, пропитанные слезами, открываются с тяжестью.       — Вы живы, — утыкается в шею и прижимает женщину к себе, забываясь. Через минуту, проведённую в объятьях, она резко отодвигается, противореча своим истинным желаниям. — Только не уходите сейчас, — просит, боясь, что женщина вскоре покинет комнату.       — Нам нужно обработать твою кожу. Ты исцарапала её, пока спала, — отвечает, еле удерживая себя от неуместных прикосновений. — Сможешь встать?       Видя, как девушка неспешно поднимается с кровати, Энид страшится сделать лишний жест. Понимая, чего хочет студентка, Уимс едва улыбается и кивает, словно давая своё разрешение. Синклер отвечает радостным блеском в глазах. Подходя к подруге, волчица осторожно касается худых плеч и притягивает Уэнсдей к себе, надеясь на то, что у той не хватит сил, чтобы впечатать её в стену. Но когда в ответ на объятья она ощущает ответную тяжесть ладоней на спине, то окончательно выдыхает:       — Я так волновалась за тебя, Уэнсдей. Думала, что ты умрешь из-за песен Тейлор Свифт, которые я заставила тебя послушать перед сном.       — Не сбрасывай это со счетов, — хрипит Аддамс в ответ и слышит заливистый смех. После этого она завязывает шнурки на кедах и удаляется вслед за высокой женщиной.       В коридоре — тишина. Между ними — сильнейшее напряжение.       Она понимает, что находится в неисследованном крыле академии, когда слышит незнакомый до этого скрип двери. Всю дорогу до покоев директрисы она пыталась забыть металлический привкус крови. Заходя в тепло гостиной, она садится на край массивного дивана и сжимает ладонями колени.       — Мне стоит извиниться за своё поведение утром, — неуверенно начинает Уимс, перебирая что-то в ящике небольшого комода. — Прости, Уэнсдей.       Девушка чувствует, как барьер между ними вновь рушится, когда слышит, что к ней обращаются с помощью мягкого «ты». Аддамс заворожённо осматривает помещение вокруг себя и неосознанно подмечает уют, охватывающий со всех сторон. Руки трясутся уже не так сильно, отчего становится проще формулировать мысли.       — Разговор был начат мной, — замечает, как опущены плечи собеседницы, и испытывает вину за бессонную ночь, которую женщина тратит на возню с ней. — Забудьте.       — Я подвела твоё доверие, поэтому пойму, если ты не захочешь рассказать мне вно… — неуверенно говорит, доставая аптечку.       — В целом ничего страшного, — быстро отвечает Аддамс, понимая, что сил обижаться на директрису нет. — Я всего лишь мучила людей, расчленяла их тела, а потом ела. Вы там тоже были, кстати, — смотрит на то, как Уимс сворачивает марлю в несколько слоев и пропитывает ту в заживляющей жидкости. — Я разорвала вашу сонную артерию и пила кровь, пока не насытилась.       — И как тебе? — женщина набирает в грудь воздух, чтобы смело коснуться нежной кожи, украшенной уродливыми рисунками ногтей.       — Вы вкусная, — подмечает смущенность Уимс. — Но живой вы мне нравитесь больше, — произносит, ухмыляясь.       — Кажется, всё не настолько плохо, как мне думалось. Всего лишь я с разорванной глоткой, — отшучивается директриса, проходясь по нижней части шеи, и удивляется самообладанию девушки, даже не вздрогнувшей от болезненного жжения. Когда влажная ткань касается глубокой ранки, она приближается к ней губами и одаряет потоком холодного воздуха, желая облегчить мучения.       — Мне нравится боль. Можете даже не стараться, — сквозь стиснутые зубы произносит Аддамс и обрубает последний шанс подобраться к собеседнице ближе: она стала её слабым местом. Но потом Уимс улыбается, и Уэнсдей забывает все, что было до этого момента, потому что замечает контур губ, не подведённый привычной помадой. Девушка ощущает смущение: без косметики женщина кажется ей моложе и красивее. Пока Аддамс пребывает в прострации, вызванной размышлениями о привлекательности Уимс, марля доходит до ткани, укрывающей грудь.       — Приспусти майку, пожалуйста, — просит, пытаясь не сгореть от неловкости момента и от его желанности. Только вот второе признать не осмелится даже самой себе.       — Могли бы найти более подходящий момент, чтобы раздеть меня, — парирует девушка, без стеснения оттягивая край майки ниже, оголяя часть ареолы.       — Уэнсдей, — обречённо протягивает её имя, не отвечая на колкость. — Остановись, пожалуйста. Я устала от всего этого, — касается кожи, убирая следы от ногтей, и старается не смотреть на аккуратную грудь под рукой, чтобы не сгореть до тла прямо на глазах у подопечной. — Я, правда, устала. Не мучай ни себя, ни меня.       Аддамс прекрасно понимает, что Уимс имеет ввиду, когда просит о конце, потому что и сама хочет остановиться. Вглядываясь в лицо напротив, студентка замечает, как по белоснежной коже женщины одиноко катится слеза отчаяния. Ладонь директрисы тянется к щеке, чтобы смыть следы своей слабости, но Уэнсдей опережает её и осмеливается убрать слезинку своими пальцами. После девушка поспешно вскакивает, приводит себя в порядок и выходит из помещения, бросая:       — Спокойной ночи, мисс Уимс.       В горле — тугой ком, мешающий полноценно вздохнуть.       На утро, когда лучи крадясь пробираются в окна, она продолжает вспоминать необузданную боль и волнение в женских глазах. Кажется ни мать, ни отец не волновались за неё в такой степени, в какой это делала директриса академии.       Занятия проходят своим чередом, а Энид носится над ней, пытаясь не упустить момента, когда подруга вновь может углубиться в чертоги своего разума. Ближе к вечеру, когда в руках оказывается виолончель, под звуки сюиты она думает о бесконечной глубине сапфировых глаз, от слез становящейся еще более манящей. Воспоминания о жутком сне неприятно режут по коже, напоминая, какой чавкающий звук могут издавать губы, разрывающие плоть. Но теперь она знает, что увиденное в ту ночь — не более, чем глупый кошмар.       Когда кончики девичьих пальцев прикоснулись к женскому лицу, бесы Аддамс завопили с адской силой и начали выплясывать свой победный танец, вытягивая длинные языки и выкрикивая:

«Ты скорее себя задушишь, чем её, слабачка».