Хорошей дороги

A Faraway Land - Lea Porcelain

***

      Офелия-холл располагался позади учебных корпусов и выделялся на их фоне мрачной башней. Она значительно проигрывала в высоте другим строениям академии, но всегда бросалась в глаза из-за круглого окна, разметившегося под скатом крыши. Его левая половина держалась на потрескавшейся раме и была совершенно прозрачна. И если бы не правая часть окна, состоявшая из яркого витража, башня так и осталась бы незаметной для невнимательных глаз. В ясные дни в стёкла билось солнце и мигом отталкивалось от него, отчего казалось, что вдоль Офелия-Холл загоралась дуга радуги.       Первый этаж женского общежития был выделен под гостиную, в которой с высокой частотой мелькали понурые лица его жителей. Так и вышло: Офелия практически отделилась от академии и стала автономной его частью, скрывая в своих стенах самых странных студенток. Эта башня считалась проклятой, а потому отпугивала большую часть. Но ни призраков, ни злых духов в своих коридорах не имела. Причина мало заселённых комнат скрывалась совсем в другом. Офеллия-холл была самой первой постройкой академии и сохраняла свой первоначальный вид вплоть до настоящих дней. Американская готика, как бы ею не восхищались истинные ценители винтажа, все же совсем не то, что нужно современным студентам в условиях учебного заведения. Стены башни не были обшиты с внутренней стороны утепляющими панелями и поэтому совсем не спасали от пробирающего холода. Сквозняк бродил по коридорам, залазил в щели под дверьми и выл, не позволяя девушкам уснуть. Плохо оснащенные комнаты выдавали в корпусе историческую ценность, абсолютно непригодную для постоянного проживания.       Остальные общежития были воплощением современной классики. Жилые корпуса выдерживали строгость, были практичны и только содействовали высокому уровню образования — комнаты были уютны и напоминали жилые помещения отелей. На первых этажах всегда размещались холлы, в которых пространство делилось на две зоны — для отдыха и для подготовки к занятиям. Всё, что нужно студенту для получения знаний можно было найти уже в этих гостиных — и компьютеры, и высокоскоростной интернет, и большое количество розеток. А главное — там всегда было тепло.       «Чёрт, чем же они так отличились, что живут там?», — вопрос, который всегда задает Энид.       Гостиную Офелия-холл было невозможно спутать с какой-либо другой. Два огромных окна были прикрыты со всех сторон изумрудной парчой, ткань которой струилась вдоль высоких рам и падала на пол. Источниками света, кроме солнца, здесь были только люстра и камин. Два длинных дивана стояли перпендикулярно друг другу. В холодное время года они обычно покрывались клетчатыми пледами, потому что кожаная отделка мебели забирала тепло не хуже сквозняка. Камин активно полыхал осенними и зимними вечерами, когда по зданию начинал бежать мороз. Пол, местами спрятанный под прошерканный, но хорошо вычищенный ковёр, немного поскрипывал, выдавая идущего. Помещение было достаточно маленьким для гостиной общежития, но все равно вмещало несколько книжных стеллажей, утыкающихся в потолок своими верхними полками. Деревянные столы примыкали к стене, а с боковых сторон зажимались книжными шкафами. На их поверхности не было ничего, кроме чернильниц, перьев и стопок пожелтевших бумаг — всё это больше походило на декор, нежели на реальные письменные принадлежности.       Интернет в комнатах был настолько плохим, что словить его было проще в подвале. Он не прогружал страницы, выводя подготовку к парам на новый уровень — более сложный. Выполнять выданные задания можно было только здесь, в гостиной, поэтому по вечерам холл преображался от присутствия молоденьких девушек. Он оживал, и пространство внутри загоралось теплотой. И в свете огня даже статуи в рыцарских доспехах выглядели ново и возбужденно от женского внимания.       Офелия была прекрасна в своей отчуждённости. Её стены сохранили свой первозданный вид и были порталом, переносящим в восемнадцатый век. Чтобы выжить в таких условиях, нужно быть либо ценителем, либо сумасшедшим. Энид не подходила ни под одну из этих категорий: просто в один момент ей пришлось пожертвовать своим удобством ради крепкой дружбы. Незамотивированная ничем, она злилась на медленный интернет, не прогружающий инстаграм; на зверский холод в их огромной комнате на чердаке; на ужасно скучную музыку, звучащую в холле общежития. То, что Уимс выделяла деньги на ремонт всех корпусов, кроме этого, не могло её не раздражать. Винтаж — это здорово, если ты не получаешь из-за него воспаление почек.       Однако для всех любителей спокойствия это общежитие было настоящим пристанищем, покой которого никто не хотел нарушать. Здесь практически не было постороннего шума, все звуки складывались в образ старинного здания и никак не противоречили бурлящей в стенах жизни. По вечерам Эмили Риверс играла на расстроенном фортепиано и в такт её музыке трещали поленья в камине. Никто не противился неточным нотам и съезжающим интонациям звуков. Перед тем, как начать игру, пианистка оглядывалась, едва морща аккуратненький носик, и, уловив всеобщее настроение, начинала играть. Девушка была молчаливой, но очень чуткой к чужому состоянию: когда было больно, она играла надрывно; когда было весело — играла игриво. После прощания с виолончелью Уэнсдей часто приходила в холл, чтобы вновь почувствовать эту связь, объединяющую инструмент с человеческой душой. Иногда ей казалось, что они — единоутробные сестры, а их инструменты — дети одного дерева и хозяева одинаковых струн. Просто Риверс чувствовала каждую ноту, которую играла.       В утро четверга, когда свет только начинает зашагивать в комнаты девушек, холл уже оживлён. Жительницы Офелии не терпят долгого сна и бездумной траты времени. В 7:30 они тонут в книгах, марают кожу пальцев чернилами и шелестят подолами своих юбок. Рано проснувшись, девушки стекаются в гостиную, пробуждая пространство тихими разговорами. Дубовые стволы занимаются ноутбуками и учебниками. Рабочих мест не хватает, поэтому часть студенток мостится на холодном полу за шкафами. Девушки обкладывают себя со всех сторон книгами и проводят так часы напролёт.       Длинные пальцы мнут мягкую обложку книги, выворачивая её почти наизнанку. Глаза бегают по странице, доходят до последней строки и вновь поднимаются вверх. Она не может сконцентрироваться на чтении из-за подозрительного поведения подруги: в четверг у Энид профильные занятия по оборотнелогии, на которые сегодня она не пошла. Уэнсдей переворачивает страницу за страницей, но совершенно не вникает в написанное. В груди неприятно трепещет.       В восемь утра начинают разноситься первые звуки старенького радио, ловящего только одну волну — новостную. В башне был плохой интернет, но зато у студенток Офелии был источник, рассказывающий про последние события быстрее и точнее всех. Между новостными сводками вещание станции сводилось к трансляции американской классики. В стенах готического здания, усеянного лепниной и канделябрами, Роджерс звучал совершенно неуместно, но придавал помещению непринуждённости. Его голос двоился и терял правильную интонацию из-за нестабильной частоты пойманной станции. Музыка ненавязчиво лилась по холлу, обволакивала помещение своими звуками, из-за чего на фоне пения мужчины голоса девушки звучали тихо и неразборчиво.       Уэнсдей, сидевшая вместе с Синклер на одном из диванов, терялась в догадках и в чужих разговорах. Она была одета подстать мрачному залу Офелии: её волосы, передние пряди которых на висках забраны пышным бантом, вились вдоль спины и сливались цветом с тканью водолазки; юбка, окружившая плотным поясом талию, открывала колени. Её стан, только расслабившийся в объятьях дивана, тут же напрягся от навязчивого разговора, звучащего прямо над ухом.       — Как думаешь, если бы я отпросилась домой пораньше? Скажем, на неделю, — говорит одна из студенток академии, шелестя страницами учебника. Уэнсдей чуть хмурится: её концентрация рассеивается между книгой, мыслями и приглушённым диалогом.       — Кэл, об этом думать нужно было раньше, — звучит неуверенно. — Осталалась неделя до бала, сдать все долги ты не успеешь. Так что, твоя идея обречена на провал.       — И почему? Я исправлю оценки, получу бумажное разрешение и уеду до конца этой недели, — Аддамс качает головой, пытаясь не вслушиваться, но всё равно не перестаёт улавливать суть разговора. Ей совсем не нужна лишняя информация.       — Уимс не будет до следующего понедельника, а подобные решение может принимать только она, — проще всего в этом ответе дифференцировать раздражение. Вторая девушка недовольно цокает и, громко захлопнув книгу, вызывает недовольство окружающих: подруги ведут себя слишком шумно. — Ой, простите, — виновато обращается к остальным студенткам в холле и переходит на шёпот.       Сердце Аддамс стучит с бешенной силой где-то в районе шеи. В душе свербит, словно где-то в глубине груди образовывается язва: она наивно полагала, что ночная встреча расставила всё по своим местам. Должно быть, надежды на искренность были глупы. Не удивляться чувствам, проявившимся совсем недавно, не получается. Ведь раньше не было почти ничего из всего этого обширного спектра. Под завалами бесконечных катакомб эмоции лежали на дне, придавленные валунами; дремали в глубине лабиринтов самосохранения. Когда закончится это расточительство собственной энергии?       — Что? Но ведь она только приехала, — спрашивает первая девушка, дублируя мысли Аддамс.       В той части гостиной, из которой приходили голоса, становится тихо. Уэнсдей напрягает слух, чтобы расслышать последующий разговор, но тщетно: звук теряется на книжных полка, запутывается в слоях пыли. Ей приходится придвинуться чуть ближе, чтобы уловить продолжение диалога.       — …и даже ничего не придумать. Какие глупости, разве мож…       — Только никому не говори, ладно? — девушка не продолжает дальше, видимо, дожидаясь подтверждения того, что её тайна будет сохранена. — Отец сказал, что комитет Берлингтона хочет вновь позволить хайдам обучаться в академии, а Уимс категорически против и поэтому участвует в заседан…       Уимс продолжает вести беспечную войну за непонятные идеалы. Она, неоднократно обвиняемая в связи с Хайдом, вновь противоречит своим поступкам. Аддамс почти не сомневается в том, что все убийства лежат на плечах женщины. Но отталкивает ли это? Уэнсдей пытается найти ответ где-то внутри себя, но единственное, что попадается на пути самопознания, — жгучее любопытство. В этом всем, Энид права, есть закономерность: Лариса ненавидит, когда посягаются на права изгоев и всеми силами противится любым нарушениям в общении со своими студентами, а потому убирает всех нормисов, связанных с притеснениями. Убит журналист в очках и с нелепыми усами? Значит, знал слишком важную информацию. Убит бывший мэр Джерико? Значит, его политика была настроена против академии.       В страшном списке недостоверных выводов она теряет нить подслушанного разговора и уходит настолько далеко, что перестаёт реагировать на происходящее вокруг.       — Уэнс, а ты куда на Рождество? — нежный голос не даёт окончательно войти в болото причинно-следственных связей. Уэнсдей часто моргает, сбрасывая с себя тяжёлые мысли, и вспоминает адресованный ей вопрос. Где-то около окна продолжается разговор студенток об Уимс и хайдах, но Энид перекрывает его своим вниманием. Аддамс совсем не злится: к чёрту Ларису, втянувшую её в сущее безумие; сейчас куда важнее диалог с той, что совсем изменилась за три недели. — Домой?       Уэнсдей знала, к чему был этот вопрос, прервавший дребезжание гитары по радио. Энид боится одиночества в стенах Офелии, но больше — своей семьи, внутри которой все ссоры ненадёжно перебинтованы.       — Я не была там четыре года, и меня всё устраивает, — последний раз Уэнсдей была в поместье после окончания школы, и не появлялась там с тех пор. В промежутках между учебными годами она возвращалась в свою маленькую квартирку в Берлингтоне, гуляла по городу, наблюдала за людьми, открывала для себя новые места — делала всё, лишь бы не встречаться со своей семьёй. — Останусь здесь       Энид откладывает вязальные спицы в сторону, а вслед за ними тянется зачаток розового свитера. В отличие от остальных Энид даже не пыталась делать вид, что любит учиться. Ей совсем не давались точные науки, которых в академии было полно, и большая часть её баллов держалась на знаниях лучшей подруги. Аддамс никогда это не смущало: гораздо приятнее наблюдать за тем, как девчонка вяжет. Получив ответ, Синклер кивает и совсем неумело скрывает прилившее к щекам облегчение.       — А не хочешь съездить к Атлантическому океану на каникулах? — пододвигается ближе, забирая из чужих рук книгу. — Доедем до Бостона, а там… Там дышать будет легче, — спустя долгое время всё то, что так волновало её, ушло на второй план, уступив наивным мечтам. — Я слышала, что…       — Энид, от проблем не убежать.       Конечно, Уэнсдей была права. Никто не позволит Энид, единственной девушке семьи, провалиться сквозь землю. Ей будут предъявлять требования; будут добиваться того, чтобы она превратилась и нашла себе чистокровного партнера. На неё возложат всю ответственность за семейство, посадят на цепь и будут наблюдать за тем, как на привязи она будет терять интерес даже к самой себе. Стандартная история, выгоняющая из лёгких воздух.       — Разве это плохо — пытаться изменить хоть что-то? Что я делаю не так, Уэнс? — она склоняет голову, пряча расстроенные глаза за выпавшими прядями. К ней вернулась прежняя грусть.       — Ты… — Уэнсдей долго думает над ответом, подбирает слова так, чтобы не уходить от правды далеко и не утопать в потоке лжи. Она знакомится с новой эмоцией — растерянностью. — Ты хочешь жить, а это возбраняется несчастным обществом.        Синклер хмыкает и запускает пальцы в расстрепавшиеся волосы. Они молчат дольше обычного, игнорируют лёгкий смех студенток и думают о своём: Энид — об Атлантическом океане и свободе, Уэнсдей — о жжении на губах и чувстве недоговорённости. За шкафами бродят слухи об Уимс, летает осенний ветер и кружатся частички пыли. Каждое движение рождает звук, и из полной тишины получается рёв. Но в восемь часов какофонию холла нарушает шипящее радио.       — …тело… — хрипит голос ведущего новостной программы, — было… найдено возле… — звук ломается от слабой связи со станцией, — леса, — Уэнсдей склоняется к журнальному столу, чтобы прибавить громкость, и приподнимает торчащие в разные стороны антенны. Шипение пропадает, уступая вещанию. — В связи с внештатной ситуацией въезд на территорию леса теперь невозможен. Жители города будут вынуждены мириться с комендантскими часами, пока полиция не разберётся с произошедшим. Охота в окрестностях города запрещена. Прощание с доктором Кинботт пройдёт в субботу в…       В гостиной воздраждается прежняя тишина, и даже сквозняк не мечется между стеллажами. Разговоры затихают, и всё, что остаётся в пространстве — сочувствие. Эмили обреченно выстукивает пальцами ритм похоронного марша на крышке фортепиано — так начинается скромный траур по отгремевшему концу. Длинная цепь, состоящая из неповторяющихся звеньев, дала новый фрагмент. Сомнений в происходящем теперь нет: все они пали из-за того, что знали слишком много. Психотерапевт, проводивший с изгоями десятки часов, совсем не во время начал обрастать догадками.       — Чёрт, — слетает с губ, — Уэнс, так ведь… нельзя.       — Нельзя, — повторяет, ощущая жжение в глазах. Минуты уходят на то, чтобы вспомнить, как моргать. Им стоит поговорить и решить все проблемы вместе. Аддамс это знает. Знает, но всё равно направляется к дверям одна, оставляя позади слишком важную часть жизни. Ей нужно поговорить с Тайлером.       «Не уходи, не ходи, не уходи от неё сейчас» — выжигается на обратной стороне век, но лишние действия порождают просчёты.       — Если поверишь мне, то всё будет гораздо проще, — кричит Энид вдогонку. — Она всегда будет лгать тебе, потому что это удобно, — подстраивая слова под ускоряющийся шаг. — Это ведь такой план.             Уэнсдей останавливается.       — Я…Я…Я знаю, как ты к ней относишься, — говорит так, чтобы никто не услышал, и подходит ближе, кладя руку на плечо. — Знала с самого начала, и мне стоило… Не знаю, Уэнс, это всё так сложно, — произносит, обходя девушку и вставая перед ней. — Она ужасный человек, и я просто не хочу, чтобы тебе было больно.       Синклер сдерживает внутри себя жуткую тоску, с которой не в силах справиться простой разговор. Когда она так изменилась? Уэнсдей теряется в услышанном, смотрит на грустные глаза и пытается не обвинять себя в том, что упустила подругу так легко.       — Я не могу принять твою, её и какую-либо ещё сторону — это преступления, в которых нельзя обвинить просто подозрительного человека. Но я могу разобраться во всём этом, Энид. И я разберусь.       Синклер часто моргает, пытаясь скрыть в пышных ресницах крошечные капли. Слова, сказанные подругой, вызывают восхищение и кучу сомнений: ей нет дела до погибших нормисов; ей нетрудно пройти по ночному лесу. На самом деле, всё, что волнует её — жуткий страх за подругу, которая в поисках правды и справедливости может пострадать больше всех.       — А океан? — бормочет себе под нос.       — Я подумаю.       Энид лишь кивает и опускает взгляд в пол, стыдясь нахлынувших эмоций. В попытках спрятаться за волосами, она не замечает, как близко к ней подходит Аддамс и как осторожна та касается ладонью её щеки. Девчонка не выдерживает — прижимается к груди подруги, как в последний раз, и сквозь рыдания шепчет:       — Я в тебе не ошибалась, Уэнс.

***

      — Пора поговорить, — звучит в мирной тишине «Флюгера», когда часовая стрелка перекидывается через обеденное время. Аддамс, стоящая позади кофе-машины, внимательно наблюдает за каждым движением старого знакомого. В кофейне практически нет людей — рабочий день и закончившийся перерыв дают о себе знать.       До того, как она оповестила о своём присутствии, Тайлер двигал белым полотенцем вдоль стаканов, стараясь свести к минимуму разводы на стекле. Рыжие волосы заметно отросли за несколько месяцев из-за чего он рефлекторно поправлял пряди, спадающие на лицо. Россыпь веснушек украшала переносицу, делая взгляд ещё более выразительным. С момента последней встречи в нём не поменялось практически ничего, кроме рук — теперь они двигались увереннее.       Услышав её голос он заметно напрягся. Его движения стали скованными и зажатыми — он пытался подобрать наиболее верный формат общения с той, о ком неумолкая говорил весь городок. Хотел придать предстоящему диалогу дружественное направление.       — Моя смена закончится через час, — не поворачиваясь к ней, произносит парень и отставляет стаканы в сторону. — Эспрессо? — получив в ответ едва заметный кивок, он подходит к кофе-машине и приступает к приготовлению заказа.       Минуты ожидания Галпина были скрашены вкуснейшим кофе. От насыщенного запаха, исходящего из чашки, глаза прикрываются сами по себе. Уэнсдей продумывает наперёд разговор, пытается подобрать верные слова, угадать реакцию Тайлера и совсем не думает о том, как смиренно он отреагировал на её присутствие.       — Пойдём, — раздаётся где-то над плечом, когда она в очередной раз закрыла глаза от свинцовой тяжести в голове. Аддамс часто моргает, замечая, исчезнувшее кофе и переодетого парня.       Он тактично держит дистанцию и, приоткрывая перед ней служебную дверь, указывает в сторону парковки, на которой одиноко стоит пикап. Уэнсдей заглядывает в его лицо и натыкается на застенчивую улыбкую.       — Боишься меня? — замечает Галпин, почёсывая затылок.       — Боюсь, что твой отец будет не в восторге от моей компании, — напоминает о своих взаимоотношениях с шерифом Джерико.       — Забей.       На Тайлере протёртый и выцветший кожаный бомбер, вероятно, его отца. Он включает местное радио и заводит машину, морщась из-за ненадёжных звуков старого двигателя. Заглядывая в зеркало заднего вида, он поправляет чёлку и оценивающе осматривает себя. Аддамс закатывает глаза и отворачивается к окну, дожидаясь начала поездки.       Металл болезненно поскрипывает на неровностях дороги. Солнце, приближающееся к закатной позиции, перелазит через домики и светит прямо в глаза, поджигая копну его волос. Не давая себе отчёта, она вновь поворачивается в его сторону и внимательно следит за движением его мускулистой руки. В этот момент он кажется ей совершенным.       — Разве твой отец не будет против моей персоны в доме? — осмеливается спросить она, когда позади них остаётся статуя Крэкстоуна.       — Отец большую часть времени теперь проводит в доме своей новой женщины, поэтому мы с Джеком живём пока одни.       В этот момент он кажется ей простым мальчишкой, которого сильно обидел родитель. Он поджимает губы и медленно выдыхает через нос. Вопрос застал его врасплох, и она абсолютно его понимает.       — Не знаю, насколько затянется этот роман, но, надеюсь, он ушел навсегда — отрезает, постукивая по рулю. — Хотя Джек по нему ужасно скучает.       Джек был его верным и послушным псом. Возможно, единственным другом в этом призрачном городке, который мог выслушать его без комментариев. Это был ретривер с ухоженной шерстью и красным ошейником на пушистой шее. Когда они оказываются на пороге двухэтажного дома, он летит к ним с огромной скоростью и врезается в её ноги, как старый друг. Ткань юбки тут же покрывается шерстью. Аддамс присаживается перед псом и чешет его за ушами, пока Тайлер с лёгкой улыбкой на губах наблюдает за их знакомством.       — Кажется, он влюбился, — отшучивается, пытаясь казаться ободряющим. Он показывает ей на гостиную, а сам исчезает на кухне, не позволяя Аддамс колко ответить на свои слова.       Большой диван, спрятанный под клетчатым пледом, окружён картонными коробками. Из-за собранных вещей комната кажется пустой. На журнальном столике стоит игровая консоль, пара дисков и пленочный фотоаппарат.       — Всегда раздражал этот беспорядок из его вещей. Решил, если выдалась такая возможность, нужно действовать, — он появляется в дверном проёме с полной тарелкой сэндвичей. — Половину убрал в гараж, половину планирую выбросить, — произносит и вновь уходит, чтобы через несколько минут вернуться с двумя кружками горячего чая. Уэнсдей и не думает прерывать монолог парня, проводящего в одиночестве слишком много времени. Она лишь скромно садится на диван и следит за тем, как огромный комок шерсти топает к ней и кладёт морду на её колени. — Ты выглядишь уставшей. Держи, поешь.       Уэнсдей не отказывается: то ли из-за правдивости его слов, то ли из-за щенячьих глаз его пса. Она с аппетитом съедает предложенный им перекус и напоследок протягивает кусочек ветчины Джеку.       — Мне нужна твоя помощь, — дождавшись момента, когда его тарелка и кружка будут пусты, она обращается к нему. — Я знаю, что ты хайд, — заявляет, поглаживая голову собаки. — Сперва у меня было видение, которое оказалось неверным. Потом я просто нашла тебя в списке изгоев, которым отказали в зачислении, и сделала выводы.       Его лицо краснеет. Тайлер ставит посуду на столик, откашливается и соглашается со сказанным.       — Что должно произойти, чтобы разбудить внутри человека хайда?       — Отрицательные эмоции, — Аддамс даёт ему время на обдумывание. — Если у хайда есть хозяин, он может активировать сущность в любой момент, как и…       — И?       — Как и психоактивные вещества, — Тайлер вздыхает. — Среди хайдов много… употребляющих.       Аддамс задумывается: в ту ночь Лариса не убила Уилсона — лишь вколола ему что-то и отрезала палец. Она действовала уверенно и не боялась мести, потому что хайд никогда не убъет своего хозяина.       — Кого-то подозреваешь? — ненавязчиво уточняет Галпин после нескольких минут в тишине.       — Да, — проводит рукой по юбке, собирая ладонью клочки шерсти. Джек виновато смотрит на неё, высовывая язык из пасти.       — Не поделишься? — хмыкает парень. Девушка качает головой.       — Я не знаю, как обратилась мать, но она точно ничего не принимала. Да и хозяина у неё не было, — возвращается к прежней теме. — Помню, что у неё часто пропадала память, но вроде и в этом не было ничего особенного: у многих изгоев после превращения отшибает голову.       Уэнсдей кажется, что в этой фразе есть что-то важное. Девушка поворачивается к нему и отодвигается от спинки дивана.       — Как этого избежать?       — Никак. Только восстанавливаться каждый раз. У мамы была коробка с вещами из детства, старшей школы, университета на случай, если что-то забудется, — делает паузу. — У тебя пропадает память? — Аддамс недоверчиво смотрит в ответ, не понимая, чем выдала себя. — Просто твой взгляд изменился, когда я сказал про память, — поясняет Тайлер, пожимая плечами.       — Да, вся жизнь в клочьях, — понимая, что нет смысла что-то утаивать от него, она соглашается. — Не хватает некоторых фрагментов.       — Пойдём.       Тайлер приводит её на второй этаж, к стремянке, вид которой совсем не вызывает доверия. Подгнившие ступени идут вверх и останавливаются возле двери, ведущей на чердак. Парень задумывается о чём-то на несколько секунд, и, словно борясь с желание убежать, быстро поднимается вверх. Уэнсдей следует за ним.       Пространство под крышей заполненно коробками, картон которых местами продырявился. Пол, застеленный пылью, скрипит под ногами и оставляет на обуви слой грязи. Единственное, что освещает чердак — закат, проходящий через круглое окно. Галпин крутит головой из стороны в сторону, пытаясь найти что-то, и, когда его взгляд останавливается на самой дальней коробке, застывает. Его дыхание становится тяжёлым и быстрым, но он не отступает: садится на пол, раскрывает картон и достаёт оттуда несколько вещей. И когда дрожь в руках не получается скрыть, он совсем тихо объясняет происходящее:       — Это мамы. То, что помогало ей прийти в себя.       Аддамс различает среди всей кучи книги, платья, духи, кухонные принадлежности и несколько гаечных ключей. Галпин выжидает и напоследок достаёт со дна несколько игрушек.       — Ей хватало взгляда на вещь, чтобы вспомнить, кто она. Видимо, игрушки для неё были особенно важны, — треплет в руках фигурку жирафа.       — У меня никогда не было их, — скованно отвечает она и отводит взгляд. Парень сочувствующе кивает головой в ответ на секундную искренность.       — Я привёл тебя сюда, чтобы ты поняла, что вещи, которые способны вернуть воспоминания, могут быть самыми простыми, — он встаёт с колен, попутно оттряхиваясь. — Может, у тебя это будет что-то другое. Просто, как правило, вещь должна быть из того времени, которое ты напрочь забыла, — заключает и направляется обратно, вниз.       Девушка пытается вспомнить хоть что-то, но вместо этого видит черноту. Галпин идёт впереди, перебирая в руках связку ключей, и выходит на крыльцо дома. Он плетется к почерневшим ступеням и садится на одну из них.       Уэнсдей наблюдает за ним со стороны и чувствует, как аура абсолютного одиночества затягивает в себя. Тишина, вызванная недосказанностями, выедает глаза едким дымом сочувствия. Она хочет выяснить, что его тревожит, но, не найдя верных слов, рубит с плеча:       — Ты убивал? — он заметно напрягается, но всем видом пытается показать непричастность к любому виду насилия.              — Мне нет смысла лгать тебе, — начинает с короткого вступления, хлопая по своему бедру и призывая к себе довольного пса. Собака протискивается между ногами девушки и его туловищем и оказывается возле своего хозяина в ожидании очередного перекуса. — Да, я Хайд, но я не убивал тех людей, — он краснеет и глаза его отображают искреннее желание доказать свою невинновность. — У меня нет мотива, совсем нет.       — Я не обвиняю тебя в недавних смертях, — поясняет, садясь рядом с ним на деревянную ступень.       Тайлер ненадолго замолкает.       Пока до него доходит смысл сказанного, Уэнсдей оценивает каждую часть человеческого облика. Его плечи почти оголены из-за коротких рукавов футболки с изображением Джой Дивижн и имеют гладкие борозды, разделяющие натренированные мышцы. Джинсы, ставшие жёлтоватыми от многочисленных стирок, подчеркивают его стройную мужскую фигуру. Обшарпанный дом лишь оттеняет его простоту, выделяет на фоне девушки, спрятавшейся за слоем чёрной классической одежды. С рыжей копной волос нельзя быть убийцей тех людей — она понимает это достаточно быстро, просто заглянув в его карие глаза. Нет, он точно не убивал Кинботт. Цепко вырывая деталь за деталью, она признаёт в нем обычного парня, которому просто стоит начать жизнь с чистого листа.       — Я превратился не после смерти матери. Это произошло гораздо позже, — отстранённо произносит Галпин и опускает взгляд на траву перед домом. — Это был сентябрь. День, когда мы ездили с отцом на кладбище. Для меня это было важно, — звучит надтреснуто. — Я сбежал с уроков, чтобы побыстрее оказаться дома. Хотел захватить цветы и нормально одеться.       Он замолкает, вспоминая тот день, тяжёло вздыхает и слегка наклоняет туловище, чтобы достать из кармана джинс пачку сигарет. Зажигалка звонко чиркает и касается пламенем белого конца.       — Когда я зашел в дом, то увидел бежевый плащ. Совсем, как у мамы, — по воздуху взвивается неровная линия табачного дыма. — Я оббежал весь дом в поиске её, и, когда осталась спальня отца, зашёл туда и увидел его с какой-то женщиной. В кровати, где раньше спала моя мама.       Тайлер поглаживает затылок Джека и прислоняется виском к перилам.       — Мы не обсуждали с ним смерть мамы: он замкнулся в себе, стал грубым и равнодушным. А я просто был ребёнком и верил в чудо. Верил в то, что в один момент она вернется. Когда заметил женскую одежду в коридоре, подумал, что это она, а после… а после увиденного в спальне был оскарблён присутствием чужого человека в нашем доме; полураздетым отцом и днём, в который всё это произошло. На кладбище мы так и не поехали, — говорит Тайлер, отчаянно посмеиваясь. — Точнее, не поехал он.       Солнце скатывается всё ниже, пряча свою половину за густым лесом. Уэнсдей смотрит вдаль, где стволы перекрывают друг друга, скрываясь в темноте. Джек, положив морду на пол, наблюдает за мухами, летающими перед его носом.       — Я прибежал к ней. Мне казалось, что могила матери способна защитить меня, но она лишь напомнила о том, что в нашей семье её оплакивал только я, — сигарета заметно укорачивается, пепел падает на его ноги. — Я обратился неосознанно, из-за гнева и горя. Это был первый раз, когда я ощутил в себе силу и способность уничтожить всех. Мне хотелось, чтобы все страдали так, как страдал я, — воспоминания сжигают изнутри. — Мама готовила меня к превращению, объясняла, как сдерживать свою сущность и быть безопасным для общества. И когда я очнулся с измученным бездомным псом на руках, понял, что подвёл её.       Уэнсдей чувствует, как боль рикошетит о её грудь. Ноги, выпрямленные вдоль лестницы, прижимается к его ногам. Она пододвигается ближе и поддерживающе кладёт ладонь на его поникшее плечо.       — Мне никогда не искупить вину перед Джеком. Он еле восстановился, — произносит парень, нежно проводя по туловищу собаки. — Так что, кровь этого старика — единственная кровь, в которой я замарался. Это всё, Уэнсдей. Правда. Можешь проверить с помощью этих твоих… штук.       Уэнсдей бесшумно фыркает.       — Я верю.       — Почему? — он отряхивает брюки, выкидывает в урну остатки и вновь опускает пальцы в карман за новой порцией никотина. Уэнсдей протягивает вперёд раскрытую ладонь, намекая. Галпин вскидывает бровь, но вкладывает в её руку сигарету.       — Потому что наши обиды на мир идентичны, — заключает Аддамс и затягивается. Кашель разрывает горло, как тогда в горящем Джакале. Непривыкшая к курению, она давится дымом и морщится из-за едкого запаха. Парень нежно улыбается и похлопывает её по спине. — Мне жаль, что ты прошёл через это.       Посмотрев на ручные часы, она медленно отодвигается и встаёт. Тайлер благодарно кивает, облокачивается на перила и наблюдает за тем, как девушка напоследок чешет пузо его обнаглевшему псу.       — Ты хороший человек, Уэнсдей. Джек никогда не ошибается, — произносит парень и скрывается за дверью дома.       Обратно в академию она возвращается пешком.       Здоровому человеку и в голову бы не пришло нарушить указание полиции. Лес, в котором произошла череда убийств, должен отпугивать любого, кто на него посмотрит. Это адекватная реакция организма — избегать то, от чего веет кровью. Уэнсдей осуждает не это. Она осуждает доверие, неподкреплённое ничем. Ей известны законы жизни ещё с детства: никто не собирался сторожить этот лес, никакие снаряды полиции не будут патрулировать город. Все эти новости — лишь попытка создать иллюзию защиты.       Ноябрь вышел неожиданно холодным, сковавшим стволы деревьев уже впервые свои дни. Зима ощущается в воздухе всю неделю и особенно — сейчас, когда солнце ушло за горизонт и над девушкой сомкнулся мрак. Лёгкий туман тянется вдоль травы, оставляя на грязных листьях влагу, и расходится в стороны перед ней.       «Каким разным бывает воздух, которым дышит и убийца, и жертва», — думает она, пока впитывает в себя запах сигарет, хвои и приближающейся зимы. Температура, упавшая до десяти градусов, вгоняет в дрожь, которая не касается губ: они согреваются горячим дымом. Очевидно, водолазка и юбка — совсем не подходящая одежда для вечернего времени суток. Зажимая сигарету между пальцами, Аддамс размышляет о произошедшем. Ей нужно больше зацепок и еще больше — сил. Чтобы в нужный момент суметь противостоять женскому обаянию.       Погружённая в мысли, она не замечает, как медленно к ней приближается звук работающего двигателя.       — Аддамс, — раздаётся из опущенного окна. Уэнсдей даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять кто сидит за рулём, остановившейся машины. — Если я не ошибаюсь, с сегодняшнего дня выход за пределы академии строго контролируется, — женщина выходит и, приблизившись к девушке, облокачивается спиной о машину. — Не помню, чтобы давала согласие на твою прогулку до Джерико.       В брючном костюме, облачённая в сумерки лесной дороги женщина сливается с чёрным ковром сгнивших листьев под ногами. Луна, наполовину выглядывающая из-за деревьев, серебрит волосы, скользит сонными лучами по лицу и покрывает голубые радужки коркой льда.       Разве она не уехала из города?       — Никакого патруля и полиции в лесу не было, — вынимая сигарету, парирует Аддамс и подходит к ней совсем близко.       — Дело не в том, что тебя могла заметить полиция, а в том, что это опасно. Особенно из-за последних событий, — мягко произносит Уимс и кладёт ладонь на лицо девушки, бережно проводя большим пальцем по верхней губе. Аддамс отодвигает обвинения на задний план и полностью отдаётся неожиданной встрече. — Очаровательный бант.       — Ты тоже неплохо выглядишь, — говорит девушка, без интереса рассматривая сигарету в руке.       Соскальзывая со щеки, рука падает на плечо, потом бежит вдоль предплечья и обнимает чужую ладонь. Пальцы трутся друг о друга, но в итоге Уэнсдей сдаётся — отдаёт в чужую власть сгусток никотина. Алые губы обхватывают сигарету и почти незаметно улыбаются. Зажатая между чужим телом и машиной она уверенно затягивается.       — Сигареты полная дрянь, — повернув голову в другую сторону, она выдыхает едкий сигаретный дым и сводит брови. — Где ты их только взяла?       — У Тайлера, — безэмоционально отвечает, наблюдая за тем, как расширяются зрачки напротив.       — Хм, у этого мальчишки… — возвращает сигарету обратно. — Что теперь вас связывает? — звучит у висков, когда женщина склоняется ближе, почти прижимаясь грудью к её груди.В этих глаза можно было увидеть гораздо больше, чем в прошлые разы. В радужках, скованных холодом, она видит трещины и слабые места. Отчего-то сегодня Уимс кажется ей уязвимой.       — Не самые лучшие родители, — объясняет девушка и видит, как по лицу женщины быстро пробегает тень сомнения. Уимс понятливо кивает.       Аддамс считывает в уверенных движениях секундное замешательство. Не давая отстраниться, она прижимается лбом к светлому виску и застывает, немного приоткрыв рот: пальцы касаются верхней части бедра и ложатся на её талию. Всё сильнее прижимая женщину к передней двери автомобиля, Уэнсдей льнёт к теплу, забывая о своих принципах.       Чужое дыхание щекочет кожу шеи.       — Поехали, — говорит Лариса и отодвигается.       — Я дойду пешком, — настаивает, делая шаг назад. — Хочу прогуляться, — Уимс долго всматривается в её лицо, и, не найдя сил на сопротивление, стягивает с себя пиджак и накидывает его на девушку.

***

      Невермор встречает пронзительным взглядом опустевших окон и грозит своими лабиринтами из дверей. По коридорам корпусов не бродят даже призраки, здесь гуляет только она — верная студентка лицемерной академии. Девушка приближается к самой дальней квартире преподавательского корпуса, когда циферблат наручных часов оглашает полночь. Дверная ручка с лёгкостью поддаётся давлению и впускает внутрь, отрезая путь отступления.       Слева от центра небольшой гостиной, напротив пламени, стоит кресло и стеклянный столик. Камин, значительно отличающийся размером от камина директорского кабинета, пышет огнём, и тепло долетает даже до входной двери. Она делает несколько шагов и оказывается за спиной женщины, держащей на коленях раскрытый ноутбук.       — Это напоминает алкоголизм, — надменно фыркает, замечая рядом с ней вино, — каждый раз я вижу тебя с бокалом.             — А часто ли ты меня видишь? — она продолжает бегать пальцами по клавиатуре, не обращая внимания на студентку. — Мне кажется, наши встречи свелись к минимуму, — Аддамс движется дальше, с удивлением обнаруживая, что это правда.       — Твой пиджак, — протягивает вперёд руку с одеждой.       — Какая прелесть, — мягкая улыбка, — так соскучилась по мне, что решила занести его прямо ночью, — хмыкает и откладывает пиджак в сторону, все ещё не смотря на девушку.       — Было бы странно, тащить вещь директора через толпу студентов днём, — последние три слова пропитываются ехидством. — Не ищи намёки там, где их нет.       — Но ведь это не так, — перекладывает ноутбук на стол и поднимает на неё глаза. — Ты тоже довольно плохо сдерживаешь себя, — тихо произносит она, и девушка распознаёт в голосе мурлыкающие нотки. Уэнсдей делает шаг назад, раздражаясь чужой уверенности, и тут же останавливается цепкой хваткой на своём запястье. — Останься, — закрывает глаза и вздыхает полной грудью, пересиливая себя, — пожалуйста, — только сейчас Уэнсдей замечает, что на женщине — пижамная сорочка, прикрытая тонким халатом. Волосы аккуратно забраны заколкой назад и лишь несколько прядей обрамляют лицо, полностью лишённое косметики. Аддамс двигается к креслу, на котором сидит Уимс, и садится на его подлокотник.       — Тебе хочется во всём разобраться, это можно понять, но иногда жизнь в неведении — это самое настоящее счастье, — голос окутывает со всех сторон. Лариса делает глоток вина и протягивает ей бокал. — Возможно, отсутсвие памяти это не так плохо. Я бы отдала всё, чтобы забыть половину своей жизни.       — И это бы был твой выбор, — не раздумывая, отрезает, когда их пальцы сталкиваются на стеклянной поверхности, — у меня же его не было, — она смотрит на руки и вновь отводит взгляд. Вино приятно обжигает слизистую. — Я не помню половину своей жизни, — женщина касается её шеи, скатывается ниже и идёт вдоль позвоночника. — Как можно забыть всё, но помнить сны о твоих руках.       Когда Уэнсдей поворачивается в ожидании реакции, Уимс улыбается и вновь опускает ладонь до поясницы. Слова о снах не вызывают удивления, что должно насторожить, но девушка закрывает на это глаза: слишком хорошо чувствует себя сейчас, когда внешний мир остаётся за массивной дверью.       — Что тебе снилось?       — Как ты обнимаешь девятилетнюю меня, — поясняет и закрывает от наслаждения глаза, но жар в теле быстро пропадает — Лариса убрала руку, чтобы встать с кресла и на несколько минут выйти из гостиной.       — Это не сны, это твои воспоминания, — она возвращается с грустной улыбкой на губах и протягивает что-то мягкое. И когда Уэнсдей смотрит на вещь в своих руках, её прошибает мелкая дрожь — мягкая игрушка — медведь в зелёных штанах, который неожиданно появился в её детской комнате и также неожиданно из неё пропал.       — Этот подарок был от тебя? — Уимс кивает, садится в кресло и прижимается к плечу Аддамс. — Я думала, мать его выбросила.       — Нет, всего лишь вернула обратно.       — Почему? — интересуется, сжимая медведя.       — Потому что уже тогда она знала, к чему это всё приведет, — шепчет Лариса и замолкает.       Всё кричит о том, что сейчас — не время вспарывать брюхо прошлому и обсуждать природу их взаимоотношений. Аддамс опасается этого, Уимс от этого бежит. Девушка принимает неинформативный ответ и меняет направление разговора.       — Я хотела бы понять тебя.       — Но ты не поймешь, просто не сможешь, — пытается убедить. — Груз моих ошибок совсем неромантичен. Ты и сама прекрасно понимаешь, что я плохой человек, — на какое-то время в гостиной возникает тишина. Диалог прерывается молчанием Аддамс, вставшей с кресла и близко подошедшей к огню.       — Джейсон Стивенс, старшеклассник школы Берлингтона, избил моего брата до гематом на теле. Пагсли было 13, — медленно начинает свой рассказ, кладя медведя на каминную полку. — Пагсли совсем не такой, как я. Если бы не внешность и фамилия, он бы был для всех обычным ребенком, — заводит руки за спину. — Его нашли в мужской раздевалке раздетым до нижнего белья и со сломанным носом. Узнав об этом, мать закатила глаза, а отец сделал всё, чтобы фотографии сына не разлетелись по всей школе и не опозорили нашу семью. Состояние сына их не волновало, — пальцы девушки, сжимаются в кулак. — Через неделю Джейсона нашли в той же раздевалке с разбитым лицом и абсолютно голого. Все сразу поняли, что это сделала я, — поворачивается, ловя взгляд. — Ты знаешь — читала в моём портфолио, когда я поступала в Невермор.       — Видела, — соглашается, кладя одну ногу на другую. Ткань халата немного задирается, оголяя часть бедра. — Пришлось нарушить устав академии. Стивенсы пытались придать ситуации огласку, потому что их сын чуть не лишился зрения.       — Я бы непременно пожалела того парня, если бы мне было жаль, но, увы, его окровавленное лицо и выбитые зубы — одно из самых приятных воспоминаний, — последний раз бросая взгляд на догорающие поленья, она вновь поворачивается к Ларисе и следует к ней. — Пагсли плакал ночами. Ему была нужна поддержка, но родители не были на неё способны, а я поддержала так, как смогла. И это его испугало. Он отвернулся от меня, — звучит надрывно. Приблизившись к креслу, она садится у ног женщины. — Да, ты плохой человек по мнению морали. Твои поступки наводят ужас, — совсем тихо, — но ты всегда была на моей стороне. В какое бы болото не затянуло, какой бы большой не была ошибка, ты была рядом. Я не могу осуждать тебя за то, в чём повязла сама. Мы одинаковы с тобой в этой войне с двойными стандартами.       — В один момент ты узнаешь всё и единственным твоим чувством по отношению ко мне будет ненависть, — цепкая хватка властно сжимает девичий подбородок и приближает к себе, вынуждая Аддамс машинально приоткрыть рот. Опираясь на свои руки, расположившиеся по обе стороны от оголённых бедёр, девушка пододвигается ближе. — Но я к этому готова, — она притягивает её так близко, что дыхание оседает росой на влажные девичьи губы. — Я шла по головам не ради того, чтобы бояться какой-то девчонки.       — Ошибки уже совершены, нет смысла о них жалеть, — произносит так низко, что горло начинает саднить.       Как по щелчку пальцев, Уимс вновь отдаляется и бросает незаинтересованный взгляд на неё, но Уэнсдей, почувствовавшаая нутром горячее желание, сразу принимает правила этой странной игры.       От огня в камине не остаётся почти ничего, он ослабевает на глазах, окружённый каменной кладкой. Гостиная, практически оставшаяся без источника света, погружается в темноту и прячет в себе тени. В комнате становится темнее, но пламя всё равно позволяет видеть взгляд, обращённый на девушку.       Приподнявшись, Уэнсдей касается губами лица и спускается ниже, оставляя после себя влажные следы. Чувствуя сдерживаемое возбуждение, она действует увереннее: медленно развязывает пояс и отодвигает в стороны халат. Ткань струится вдоль рук и оголяет ключицы, плечи, грудь. Оставляя лёгкие поцелуи на шее, она поддевает край сорочки и проскальзывает к бёдрам, задирая белье вверх. Уимс не выглядит смущённой: она ведёт плечами, выдыхает горячий воздух и никак не отвечает на действия — только наблюдает, не желая отбирать у девушки секундную власть. Её зрачки, почти заполнившие радужку, отражают слабый огонь, а уголки губ тянутся вверх, когда Уэнсдей поднимает ладонь выше.       Нет, всё же Уимс прекрасно держится.       Не позволяя пальцам Аддамс дойти до нижнего белья, она резко прекращает прелюдию и тихо смеётся, замечая щеки, покрытые румянцем.       — Идём, — говорит Лариса и слова тонут в чужих губах, вязнут в пылком поцелуе.       Всё, что происходит дальше, ощущается замедленными кадрами. Комната вертится вокруг них, одна картинка калейдоскопом сменяет другую, а воздух наполняется ядовитой гарью. Дышать смесью чувств почти невозможно, и ей кажется, что через несколько секунд они задохнутся в столбе пара, который истощают разгорячённые тела. Гостиная сменяется коридором; коридор — спальней, воздух которой ещё не погряз в возбуждённом дыхании. Из открытого окна в комнату заваливается луна и мельтешит между их телами. Ночь запускает в тонкую тюль поток шквалистого ветра, проникающего в голову и опьяняющего сознание.       Поцелуй льётся, как горная река, — живо, скоро, плавно; перетекает в животный голод и поглощает в себе полушёпот белья. Прижав к себе Аддамс, Лариса неспешно наступает на неё.       В их ночном союзе не находится места смущению: слишком выверены движения той, что с сапфировыми глазами; слишком долгожданный момент для одиночества потомственной ведьмы.       Водолазка катится вниз, за ней — юбка. При взгляде на девушку, кажется, что Уэнсдей мимикрировала под искусно сделанную виолончель — настолько ровны анатомические линии и красивы формы нетронутого тела, что женщина невольно засматривается и прикусывает губу. Нижнее белье спускается вдоль голени и остаётся на шершавом паркете.       Вся Аддамс состоит из пробудившейся похоти. Она поднимает чужую ладонь до своего живота, затем до груди и оставляет там. В расширенных зрачках пожарами берутся деревни и города; страшной смертью погибает всё сакральное и святое. Это всё акт богохульства: если пробить её грудину, она и бровью не поведет и быстро смирится с вынужденным жертвоприношением. Помутнённое сознание показывает, как среди иссиня-чёрных волос прорезаются рога.       Уимс бережно играет с вздымающимся, горячим, пылающим; опускается до ягодиц и сжимает их. Аддамс стискивает зубы, не позволяя собственному падению сопроводиться стыдом и позором. Она не может так просто заявить о блаженстве, в котором пребывает, а потому прислоняется губами к женскому плечу и едва прикусывает то. Уимс довольно шипит, роняет её на прохладную постель и вжимает в ворох одеяла. Язык скользит вниз, обводит нежную кожу чувствительных точек на груди и бежит дальше под подавляемыми стонами.       — Ну же, покричи, — томно шёпот врезается в живот и отлетает в сторону. Уэнсдей качает головой, хитро улыбается и весь её разморенный вид говорит: «Не дождёшься». Когда хваткие пальцы проникают между ног и раздвигают те, девушка нервно сглатывает и прикрывает глаза.       — Я…       — Знаю, — Уимс не нужно ничего объяснять: прекрасно догадывается, что так волнует её, и оттого замедляется. — Поверь мне в этот раз, — эта страсть граничит с такой нежностью, что у Аддамс щемит где-то в глубине грудной клетки: она не знала, что забирать могут так осторожно и ласково. И Уэнсдей не справляется с нахлынувшим концом — стонет в свою же ладонь под аккомпанемент бесовского смеха и хищного взгляда.       Не успевая оценить произошедшее, она меняет их местами, садясь на живот новоявленной партнёрши. Её губы начинают красться по неприступной обители дьявола. Она касается скул, ключиц; движется вниз по вполне очевидной траектории, но останавливается на вздымающихся ареолах. Персики, которые раньше были ненавистны, теперь кажутся изысканной пищей — ими отдаёт кожа женской груди. Звуки и образы перетекают друг в друга и сливаются в единый силуэт кариатиды из её давних снов.       Кончик языка исследует контуры, спускается ниже, к внутренней стороне бедра. В её волосы зарывается ладонь и мягко направляет в сторону общего наслаждения, которое срывается с женских губ в виде её имени.       В тисках влажного, мокрого, возбужденного достигается вершина этого обоюдного влечения — наивысшая точка ночной привязанности, которая опоясала сердце обеих; посадила в клетку и раздавила под подошвой наступающего утра.       — Спи, — хрипло произносит Уимс и целует её в висок спустя несколько минут после ласк. Уэнсдей, вымотанная неизведанными эмоциями, смиренно кивает и опускается на голое плечо.       Сон сковывает тело усталостью: костёр был бы безопаснее этого прыжка со скалы.