Хорошей дороги

Hearing Damage - Thom York

      Волосы туго перетянуты резинкой, прижаты к вискам потоком холодного воздуха. Энид расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, чуть оттягивая воротник в сторону, и раздражённо пинает подошвой бордюр. Розовый цвет прядей въедается в стену капель, стекающих с дырявой крыши остановки.       Её увидел бы даже слепой: Энид ощущается, как шлейф духов, смешавшихся под вечер с запахом кожи; как летнее утро после майских дождей. Любое пространство разлетается в дребезги из-за присутствия человека, умеющего находить жизнь в крошечных деталях.       Лужа расходится под постукиваниями, убегает от подошвы и остаётся безобразными пятнами на подоле юбки. На подоле юбки остаётся и день — крайне непримечательный с утра и странный вечером, когда тучи собираются над Джерико, чтобы накрыть его осенним ливнем. Всё вокруг — лес, обочина, перевёрнутая мусорка — сужаются до остановки, которая не в силах спрятать и одного человека. Пожелтевшее от солнца расписание почти нечитаемо из-за разводов и убежавших вниз букв. Оно выучено всеми — и первокурсниками, выезжающими за территорию учебных корпусов по выходным — и в обновлении совершенно не нуждается. Эта таблица — единственная стабильная вещь в округе.       По крайней мере, была таковой, пока автобус не уехал раньше времени, оставив позади одну из студенток.       Мыслей много и все они друг за другом разъедают мозг, вызывая панику. Дети жестоки — об этом говорят повсюду, подростки жадны на чуткость — об этом не говорит никто. Синклер шмыгает носом, на кончике которого сосредотачивается дождь, и стирает с щёк мокрые дорожки. Ступни липнут к обуви, выдавливая влагу из протёртых стелек. Вода перекатывается от пятки к пальцам и пропитывает ткань гольф. Девушка кладёт ладони на лямки промокшего рюкзака, чтобы прижать тот посильнее к спине; оглядывается по сторонам и ускоряет шаг, направляясь обратно в город. Отчего-то кажется, что там непременно помогут и покажут, что человек со странным именем и неизвестной фамилией — для них тоже важный гость.       Но город неприветлив также, как и тучи, сомкнувшиеся над ним. Он был таким всегда, но Синклер не задерживается на этой мысли долго — думать о мелочах вредно для собственного здоровья — и поднимает лицо выше, позволяя каплям катиться по шее.       Город людей отторгает со своих грязных обочин, толкает за пределы деревянных заборов и почерневших амбаров. Город людей не любит Энид за улыбку, не сходящую и сейчас, когда вся она состоит из неудачно сложившихся обстоятельств.       Земля на площади Джерико закатана в бетон, а там, где его нет, лежат рулоны строительного газона. У агонии мёртвых нет выхода, кроме ледяных ям. Стоны не разбивают камни, но создают видимость борьбы. Крэкстоун не любил всё, что выходило за рамки его понимания, и потому зарывал всех: и изгоев, нарушавших законы всемирного равновесия, и индейцев с непривычным цветом кожи, и строптивых девушек, неразделявших с ним свою ночь. У любой истории есть причины, а у его жертв порой не было даже имён. Честно ли вести битву с детьми, родившимися под красным солнцем новоиспеченной страны? Можно ли позволить детям, только открывшим глаза, увидеть сырую землю глубокой ямы, подготовленной для них и их матерей?       Энид клянётся избегать таких вопросов, но временами всё равно возвращается к ним. Наверное, из-за белой статуи, стоящей в самом центре городка и являющуюся целым достоянием штата.       Гордость начала опять выходить за грани.       Синклер качает головой и заходит внутрь кофейни, переполненной людьми. По сравнению с тишиной улицы, редко перебиваемой грозой, внутри заведения всё дрожит от светских разговоров. Со всех сторон — бежевые стены городской кондитерской. Пастельные цвета — это про недоговаривание. Энид любит пёстрое, всё, что очевидно относится к точной категории, а они — это будущее яркого. Искусственно выцветшего.       — Чего ты здесь бродишь, девчонка? — приятный голос не должен звучать так остервенело, как звучит сейчас. Плечи девушки приподнимаются от удивления, выпячивая ещё больше причину чужой злости — вышитую на пиджаке эмблему Невермора. — Ты распугиваешь мне клиентов!       Ошибка в экспрессии гена, причина, по которой в естественном отборе ей не выжить, — чужая среди своих и чужая среди тех, кто её отвергает. Что с эти делать, никто не подскажет, и потому она мнётся, подбирая верные слова.       — Могу я просто… — смущение лишает сил, заставляет почувствовать себя лишней. Чувство вины за собственное существование заливает щёки румянцем, выдавая уязвимость перед толпой. Она делает глубокий вдох. Адреналин начинает битву за её права. — Мне нужно где-то переждать дождь, — говорит с уловимой дрожью в голосе. Кассирша злобно улыбается, осматривая исказившиеся лица посетителей: девчонка не найдёт в них защиты. В их глазах Энид — лишь мокрая псина, о которой не захочется вспоминать.       — У-би-рай-ся, — выкрикивает работница, ударяя по столу. Такое поведение недопустимо в пространстве, вмещающем в себя уважаемых жителей городка. Это кощунство для тех, кто знает о морали. Но все они — наблюдатели. Это заложено в их природе: просто смотреть.       — Миссис Дэвис, у вас не выдался день? — шутливо раздаётся из глубины зала. Женщина корчит испуганную гримасу и направляет взгляд в пол. — Не стоит так говорить со своими посетителями, — в тон его голосу поскрипывает отодвигающийся стул. — Особенно с такими симпатичными.       Девушка, положившая ладонь на дверную ручку, останавливается, чтобы посмотреть на человека, который в потоке людей не растерял правильные ориентиры. Когда их взгляды пересекаются, она уже знает, к чему все приведёт.       — Мисс Синклер, — радостное обращение к ней разряжает обстановку, и люди в помещении в миг меняют неприязнь на фальшивое дружелюбие: зачем спорить с ним. Мэр городка складывает салфетку в треугольник и прикладывает к губам, убирая следы кофе и сливочного крема. — Позвольте довезти вас, — Энид не успевает придумать причину для отказа, потому что широкая ладонь подталкивает её сначала к выходу, затем — к припаркованной машине. «Хорошая ли это затея — садиться к мужчине, общество которого каждый раз нагоняет тревогу?» — уточняет внутренний голос. «Не знаю», — говорит в ответ.       Воздухом салона можно было бы зарядить телефон — он настолько напряжён, что обжигает слизистую глаз током. Мужчина придерживает руль и пытается не проехать указатель, спрятанный в гуще тумана, она — подавляет растущую тревогу. Синклер состоит из опасений и надежд, что машина свернёт в сторону академии, а не к заброшенным амбарам. Ситуация странная и главная оптимистка академии не может найти в ней что-то успокаивающее.       — Это было совсем недопустимо — говорить такие слова девушке, — разговор начинается под удары капель дождя о лобовое окно. Дорожные знаки теряются, делаются невидимыми человеческому глазу. Начинает казаться, что всё это — лабиринт, который будет приводить раз за разом к статуе Крэкстоуна. Но Уилсон уверен в своих движениях, и благодаря спокойствию Энид понимает, что дорогу он знает не хуже, чем улицы Джерико. — Не держи зла на глупых людей, Энид.       — Наверное, мы, изгои, все к этому готовы — смущённо отвечает Энид, сжимая от страха колени. Жалость к себе скатывается с влажных волос, оседая на форму. - Вы ведь помните, что я привыкла к такому, так что...       О том, что к изгоям она себя больше не относит, мужчина чувствует на уровне интуици. Синклеры — одна из крупных стай, продолжающая свой род не одно столетие. Возможно ли рождение нормиса в семье, не изменяющей традициям? Ей не хочется выбиваться из общей картины, но время выдаёт, отказываясь от сотрудничества. Совсем скоро её перестанут ассоциировать с оборотнем, потом — с изгоями и семьёй.       — Терпение не должно входить в привычку, — колёса неравномерно съезжают с асфальтированной дороги туда, где деревья образуют арку. Девушка расслабляется, узнавая местность. — Я хотел напомнить о нашем уговоре, — сводит разговор с прежней темы, желая получить информацию в знак благодарности за проявленное сочувствие. Когда Синклер громко сглатывает, он уменьшает давление на педаль газа, позволяя машине ехать медленнее. — Где Уэнсдей? — произносит, аккуратно объезжая ямы.       — Уэнсдей была вынуждена уехать из академии на некоторое время.       — А если я попрошу немного рассказать о цели поездки? — он поворачивает голову в её сторону, когда перед машиной вырастают огромные сосны. Дорогу в Невермор нельзя не заметить или пропустить, она появляется перед ищущими сама по себе после первого поворота направо.       — Я ничего не расскажу, сэр. Мне жаль, — испугавшись собственной смелости, Энид щурится.       — Похвально, — кивает, принимая отказ. — Многие мечтают о такой подруге, как ты, — произносит задумчиво. Эту фразу она уже слышала. — Но уверены ли ты, что общение с мисс Аддамс безопасно? Я прекрасно понимаю, что наше с тобой сотрудничество не связано с Аддамс, но всё же будь бдительна. Она может помешать.       — То есть?       — Не пойми меня неправильно, но я вынужден сказать это, — кладёт руку на коробку передач. — С тех пор, как Уимс приняла в Невермор вашу подругу, в округе начали сомневаться во всём. Она слишком умна, чтобы закрыть глаза, и слишком справедлива.       — Уэнсдей не спосо... — говорит, когда машина останавливается возле академии.       — Дело не в твоей подруге, — тяжело вздыхает. — Дело в том, что е\ любопытство не доведёт до добра. Я не планировал так бескомпромиссно выдавать сомнительные доводы, но…       — Бессмысленно жалеть о сказанном, — отрезает Энид, чувствуя вновь подступающее раздражение.       — Ты права, — улыбается. — Я не призываю к каким-либо действиям, но хотел бы, чтобы были сделаны верные выводы, — выходит из машины, что бы открыть дверь. — Будь аккуратна с Уимс, и то же самое посоветуй своей подруге.       Она бредёт до комнаты на несгибающихся ногах.       Невермор противен, как и город, в котором она пребывала днём: в Джерико — жестокость, здесь — равнодушие. Синклер тонет в одиночестве, совсем не в таком, как у Аддамс. Её одиночество выгравировано на лопатках чужими одобрением — девушку не увидят, пока она не станет яркой. Пока не станет пятном, которое нельзя не заметить.       Энид — это середина между двумя концами, Аддамс — крайность, которую либо любят, либо ненавидят. И Синклер в тайне от себя завидует тому, как увлечённо смотрит на Уэнсдей директриса; как ненавидяще смотрит шериф Галпин. Во взглядах, обращённых в сторону недооборотня, — ничего.       Энид оседает на пол комнаты. Тяжесть фактов придавливает к доскам, взращивая сомнения в груди.

***

      Невермор изменился и не заметить это было нельзя. Стоило сделать лишний шаг, пренебречь расстоянием между ею и чужим страхом — и толпа расходилась в стороны волнами, не позволяя войти в себя и стать своей частью. Где бы она ни была и что бы ни делала — везде взгляд, прошибающий до основания: выискивающий проплешину в человеческом облике, выжидающий промах, цепляющийся за пуговицы на одежде. Студенты смотрели, пряча взгляд в чёлках и книгах, скрывались за колоннами аркад и балюстрад. Жажда сплетен перерастала в пылкое стремление выведать у старинной академии всё, что касалось жизни Аддамс — студентки, исчезнувшей из жизни Невермора на целые две недели.       А осень горела всеми возможными красками, наплевав на изменения в личной жизни неприступного здания. Часть ветвей была оголена и свободно пропускала свет уличных фонарей, разбросанных по территории. Листья летели вниз и словно застывали в воздухе, позволяя насладиться собой в последний раз. И Уэнсдей бесстыдно бы солгала, сказав, что обилие жёлтого и красного её не устраивает. Она бы ни за что не променяла эти виды на засушливую пустыню, сжигающую собственных жителей. В отличие от радикальных метаморфозов, произошедших под сводами, Аддамс ощущала апофеоз всем естеством — он был близок, и потому вызывал улыбку, которую не хотелось прятать. Её мозг больше не был вишнёвым желе, капилляры глаз не рвались от напряжения, руки не дрожали — это то, о чём она и не могла мечтать месяц назад. Это то, что отныне она не готова потерять.       Чужое доверие натянутым канатом вилось под ногами, вынуждая балансировать и находить опору в воздухе. Академия пыталась откреститься от лучшего своего монстра: гордиться изгоем можно только до тех пор, пока он чужд остальным и безопасен для собственных стен.       За закрытыми дверями спален один из частых разговоров — теории. С бутылками пива в руках, распластавшись на незаправленных кроватях, с огненным багрянцем на щеках они говорили, чтобы говорить. Издавали звуки, чтобы у прошедшего дня была цена. Ночами в комнатах бурлила особенная жизнь. Воздух сотрясался предположениями, тонул в абсурдных догадках, подкреплённых только пьяным сознанием. У всех этих встреч было оправдание — гиперфиксация.       — Стены здесь всё слышат, — первое, что говорит Энид одним осенним утром. Её голос скрипит, как слабые петли дверей; хрипит, как сорванные связки. Взгляд, опустошенный до самого дна, смотрит исподлобья: она знает, куда больше, но отчего-то всё равно продолжает играть в пятнашки со своим окружением. Её взгляд тяжёл и обращён гораздо дальше: Энид проходится рентгеном зрачков, пытаясь найти изменения и находит их в приподнятых уголках губ.       Этот разговор начинается спустя три недели после Мексики, когда обостренные раннее органы начинают терять чувствительность к аномалиям. Энид странная до мозга и костей, Уэнсдей — до микроскопического строения клеток. Видеть мутацию в потомке Мортиши — разумно. Подозревать в чём-то безобидную студентку, не имеющую когтей — смешно. Что стало с ней — звездой сумрачной академии, королевой местных интриг — не знает и Вещь. Синклер попросту молчит. Даже, когда играет музыка.       Студентка опускает стакан на шершавую поверхность стола, глубоко вздыхает и позволяет вниманию остановиться на блеклой коже директора академии. Что произошло там, в сгоревшем джакале они так и не обсудили — табу, запретная тема, триггер для обеих, но больше для черноволосой девушки, содрогающейся от одно только мысли о деревне в глубине мексиканской пустыни. Избегание друг друга — выход из ситуации, пришедший в голову обеим. План, вступивший в силу сразу после того, как они разошлись по разным корпусам.       Что было бы с Ларисой, не будь она метаморфом? Это был праздный интерес, подкреплённый исключительно научными целями. Интерес, который преследовал Аддамс. Интерес, который притупился, когда под женской грудью появился кровоточащая рана.       «Это всё — дело привычки», — беззвучно проговаривала девушка, понимая, что совсем не лжёт: женщина, и правда, не была будущим. Скорее, была настоящим, которое хотелось понять; на котором хотелось фиксировать своё внимание максимально долго. В конце концов, об этом всём лучше всего шептало желание разгадать чужие оправдания.       Пространство вокруг кипит возгласами особенно в момент, когда ей сложно сосредоточиться. Но сетовать на это неразумно: субботнее утро — секундное счастье, не чуждое и самым трудолюбивым. Директор, как и в прошлые дни, непреклонен перед попытками разъяснить ситуацию, а потому игнорирует любую попытку пойти на контакт. Игнорирует, играя на поражение. Уэнсдей хочет признаться: желание разбираться в чужих грехах покинуло её окончательно, но воздух — смрад обмана. Здесь вновь разит гнилью.       — Стены здесь всё слышат, — повторяет, как заведённая кукла, когда они заканчивают завтракать. — Поговорим на улице?       Они идут вдоль линии реки, покрывающейся тонким налетом холода. Пальто сковывает движения, но греет не хуже тёплого одеяла. Энид укутывается сильнее, пряча щёки и посиневшие губы за белую ткань шарфа, и внимательно смотрит на подругу.       — Ты говорила это всем, но никто не прислушивался. И вот, я на твоём месте, — отшучивается, пытаясь придать разговору прежнюю непосредственность. — Здесь происходят страшные вещи, Уэнс.       Аддамс останавливается в метре от края берега из-за гнилостного запаха, становящегося слабее с каждым новым шагом. Виной тому собственное подсознание, которое прочно связало образ Уимс с гниющей землёй. Отдаляясь от подруги, она устало прикрывает глаза. Энид прозрела не вовремя.       — Думаю, дело в твоей усталости.       Волосы бьются о впалые щёки. Пряди следуют за ветром, желая убежать от хозяйки, но вскоре всё равно возвращаются к плечам. Уэнсдей больше не стягивает их в косы — не видит смысла. Точнее — боится ассоциации, напоминающих о детской беззащитности.       — Не говори так, я прошу тебя, не говори, — подходит ближе, проводя подошвой по воде. — Это замкнутый круг, в котором я нахожусь чаще, чем дышу. Они все говорят также, но я ведь знаю — никому нельзя доверять, — несмотря на дрожь в голосе, Синклер не выглядит испуганной. — Несколько недель назад Уилсон пропал. Говорят, последний человек, с которым он виделся, была Уимс. Если бы он не нашёлся и сам не замял ситуацию, то дело бы набрало другие обороты, — так звучит решимость, которая настораживает сильнее. — Она опасна, Уэнс. Перестань лезть во всё это, я прошу тебя.       — Что? — оглядывается, чтобы убедится в том, что происходящее не фарс. Словно все её сомнения, все доводы и предположения слились воедино и заговорили голосом подруги. Стоило выслушать и поверить, хотя бы себе, но влечение — это слабость даже тибетских монахов. Аддамс находит проплешину в чужом сознании и крепко держится за неё. — Я ошибалась. Произошедшее не имеет отношения к ней. Это были медведи.       — Медведи не изуродуют тело так, ты ведь знаешь, — Энид садится на корточки, хватаясь ладонями за виски. Аддамс, и правда, знала, но теперь не хотела верить ни подруге, ни себе. — Убитые были потенциально опасными нормисами. Нормисами, которых убрали. Уимс защищает своих ценой чужих жизней, — пальцы сжимают кожу на переносице.       — Я подозревала её, пока не убедилась в глупости собственных обвинений. Это всё отыгранный детектив. Не трать на это время.       — Пожалуйста, — встаёт, чтобы тут же оказаться напротив Аддамс. — Пожалуйста, поверь мне, — шепчет Синклер, трогая дно чужого сознания, и заглядывает в чёрные радужки.       Возле реки дышится иначе. Воздух обновляется ежесекундно, гонимый потоком ветра, летящего над бегущей рекой. И если бы не ботаника, она бы осталась здесь до самой ночи и забыла о неожиданных метаниях чужой души.       — Я не могу, Энид, — девушка делает свой выбор неспешно, смакуя на губах горечь отказа. — Прости.       Это извинение окажется прорицанием, предвидением слов, которые повторяются в будущем неоднократно, с ледяными слезами на глазах.                    Предчувствие ошибки страшнее любого промаха.

***

      Это была первородная ненависть, желание раз и навсегда отделаться от того, что связало руки. Ни больше, ни меньше — убить: себя или кого-то другого — совсем неважно.       Неуверенным движением ступни опускаются на досчатый пол Офелия-холл. Холод касается резко, предостерегая: все, что под ногами испещрено необработанным деревом, который не побоится оставить занозы. Но она непреклонна, прижимается сильнее, позволяя судорогам сковать мышцы. Между видением и реальностью сделать выбор невозможно — ей известно это лучше всех. Отличить первое от второго можно только с помощью причин: у настоящего никогда не будет достойных оправданий боли, во сне — ради боли не дрогнет рука.       Сны. Они не отравляли сознание собой целый месяц. Подло дали надежду на полное излечение от всех возможных признаков сумасшествия — без тревожности жить было легче. Границы нормального вновь расплываются перед ней.       Уэнсдей стискивает зубы, медленно выдыхая. Если бы ненависть можно было дифференцировать в анализе крови, то её бы давно причислили к лику тварей Инферно. Злость не сходит и только игриво болтает ногами, сидя на плечах. Ей хочется покончить с этим навсегда, надавить на виски, закричать, сделать всё лишь бы перестать желать кровь на своих руках, но ненависть — это сладко, когда обладаешь властью над другими. Вкус зла ощущается на кончике языка, как взбитые сливки.       Она не помнит прошедшего вечера. Так было и в предыдущие разы: полная потеря памяти на недавние события. В обед была жалкая попытка поговорить с Энид, потом — ботаника, после — темнота и реальность, в которой чужая кровь казалась слаще любого нектара. Сон это или реальность, Аддамс не знает, потому неспешно встаёт.       Адреналин разбавляет содержимое вен, ускоряет работу сердца. Шум в груди словно сотрясает корпус общежития и прилегающую к нему территорию — настолько быстро кровь бежит по организму. Пространство вокруг кричит об опасности, и, когда она всматривается в привычную темноту, — сперва видит лишь очертания комнаты, потом — взгляд, пробивающий в ней дыру.       Под розовым одеялом — Энид. Тонкая струя вытекает между губ, скатывается по щеке и расплывается по белой ткани подушки, становясь частью пятна. Уэнсдей нестрашно. Ей хочется большего.       — Энид? — подходит ближе, протягивая ладонь к существу под одеялом. Это была не Энид. Это было то, что от неё осталось. Уэнсдей улыбается, смотря в глаза, помрачневшие от безумия.       Голова, в реальности покрытая светлыми локонами, теперь практически лишена волос и имеет лишь редкие язвы: так выглядит труп, который обнаружили спустя неделю. В теле напротив всё указывает на смерть, кроме глаз, сохранивших живой блеск.       Она протягивает ладонь в сторону одеяла, намереваясь сбросить его, но пальцы трупа действуют быстрее. Когти впиваются в кожу плеч, заставляя ту разойтись, как лоскуты. Груда костей оказывается сильнее и с легкостью подминает под себя. Спина, укрытая тканью чёрной майки, липнет к матрацу из-за крови, которой тот пропитался. Она зажимает глаза, считает до десяти, желая прервать сон, но ничего не получается — перед лицом клацают гнилые зубы. С громким хлюпаньем скулы капает густая, чёрно-алая кровь, а на лоб друг за другом приземляются личинки мясной мухи.       Оживший мертвец кричит и из разодранного горла вываливается хрящ. Громкий вой повисает в воздухе и тут же исчезает: существо замолкает, чтобы разорвать губы напротив. От адской боли её тело распадается на части, превращаясь в пыль.              В кромешной темноте, не нащупав лампу, она осматривает стены, пытаясь зацепиться хоть за что-то странное, что выдало бы видение, но из подозрительного, не вписывающегося в реальность — лишь плотно зашторенные окна. В комнате — тишина, такая, что можно услышать посапывание соседки. Энид, крепко обнимая одеяло, улыбается во сне. И Аддамс верит этой улыбке, ощущая, как расслабляются мышцы живота: это был всего лишь кошмар.       Шум двигателя прерывает шинкование эмоций на составные части. Глубокая ночь накрывает лес, тая в нём жажду. Она подходит к ткани, не пропускающей ночь в их комнату, и выглядывает в окно. Свет фонаря в альянсе с луной обнимает женский силуэт, облачённый в красное пальто. Кожаные перчатки прячут бледную кожу рук.       — Благодарю, мистер Уилсон. Можете быть свободны, — улыбаясь, произносит директор академии и скрывается в той части территории, которую не берет освещение неба и фонарей.       Уэнсдей знает, куда поведёт лес, и потому без колебаний покидает комнату. Надевая на бегу рубашку, пытается подготовиться к ещё большим сомнениям.       «Энид была права», — это та мысль, что не покидает её. Она знала это до Мексики, до Уилсона. Она знала это с самого начала, когда женщина приходила к её матери по субботам. Знала, но слишком вовлеклась. Недопустимая ошибки криминалиста. На улице осенняя ночь, в которую нельзя ступать без шарфа и пальто, но её греет желание раскрыть. Это страсть перед поимкой преступника. Это азарт перед кульминацией игры.       Резиновая подошва кед быстро мокнет, становясь влажной от близости к реке, но фанатизм перекрывает любые физиологические ощущения. Шелест листьев запросто выдаст движущееся тело, поэтому ноги осторожны в своих прикосновениях к земле. Уэнсдей приближается почти бесшумно, становясь журчанием воды.       Скрываясь в гуще голых веток, её глаза сливаются с серыми стволами деревьев. Звёзды подсвечивают тело красным, пытаясь предостеречь от опасной зоны, но в поиске объяснений происходящему Аддамс продолжает следить.       Объект слежения стягивает перчатки и приседает рядом с водой. Подол красного пальто волочится по земле, впитывая влагу. Уимс, не обращая внимания, окунает ладони в реку.       Женщина встала под святым куполом ночи в этом разодранном облике милосердного зла. Хозяйка монстра, хозяйка обстоятельств, хозяйка происходящего осквернения земли. Полная противоположность Крэкстоуна, что взяла на себя право суда над людьми. Фемида с открытыми глазами.       В свете луны её планы прозрачны. Сумрак нужен ей, чтобы смыть забранную жизнь. Уэнсдей подходит ближе и видит, что с женских ладоней, и правда, капает кровь.       — Не спится? — спрашивает, не оглядываясь. Как давно она почувствовала, что делит воздух с кем-то? Пальцы упорно натирают запястье левой руки. Аддамс ощущает, как леденеет чужая кожа, как на ней остаётся след холода.       — Не спится, — вальяжно шепчет девушка, заглядывая за женское плечо. Её пухлые губы касаются покрасневшего уха. Уимс чуть поворачивает голову, соприкасаясь с белоснежной щекой. — Твои руки в крови, а ты всё равно отрицаешь причастность к убийствам, — тело рядом с ней замирает в ожидании действий.       Это наваждение — ощущать кожу, чувствовать плавление воздуха возле своего лица. Потоки мыслей заполняют разум метафорами, Аддамс плавится от возбуждения и диссонансов. Энид права насчёт преступлений, внутренний голос прав насчёт нездорового влечения. Это диалог с инстинктом саморазрушения.       — Бродишь по лесу после очередного приступа, а мне говоришь, что тебе не спится, — ведет счёт, вставая и отряхиваясь. Девушка отходит в сторону, проводя рукой по дереву. — Возвращайся в постель.       — Сколько ещё лжи в твоих планах?       Уэнсдей была красивее летней ночи, холоднее декабрьского снега и хрупче осенних листов. Она была самой Ночью.Иссиня-чёрные волосы оттеняли ключицы, делали кожу мертвенно-бледной. Этому облику не хватало лишь погребального савана и шороха крышки гроба. Есть ли хоть одна причина похоронить достойно главного монстра её жизни или можно просто вырыть для него яму?       Остановившемуся сердцу нельзя верить. Даже после экспертизы клочья девичьих органов воссоединятся вновь, чтобы раскрошить череп женщины до пыли.       Ветер терзает кожу, но бессилен перед настойчивостью. Она закончит всё прямо сейчас, поддастся на провокацию, разрядит сумрачное небо их молчаливым переглядыванием.       — А сколько правды тебе хочется вскрыть?       — Всю, — произносит в унисон со смехом.       — Тогда придётся вспороть мне живот, — Лариса любуется ночью и улыбкой оголяет клыки.       — Как придёт время, — соглашается и подходит ближе.       Слух Аддамс слышит похоронный марш. Он раздаётся из её висков.       — Правда вылезет наружу, вытечет с кровью рано или поздно. И, если внутри тебя будет пахнуть Боклé, я сойду с ума, — улыбается, приближаясь впритык, — потому что твои духи пахнут гнилыми плодами, — пальцы дрожа тянутся к женскому лицу. — Я видела тебя во всех ипостасях, и самая опасная — это та, что в красном пальто. Ты хочешь моей смерти, потому что до жжения в глазах желаешь меня. Ты хочешь моих слёз, потому что хочешь, чтобы мне было также больно, как и тебе, — шепчет почти в губы. — Но мои слёзы ты не увидишь.       — Увижу, — рука опускается ответными ласками на девичий подбородок. Стоило прекратить начатое, разорвать порочный круг и выйти из воды сухими, но кто они такие, чтобы так беспрепятственно проиграть друг другу. — Это моя кровь, — возвращает разговор к самому началу. Уэнсдей смотрит на каплю, намеревающуюся упасть на ковёр из листьев, и отчего-то верит услышанному.       — Которую ты плохо смыла, — в ней просыпается испепеляющая организм жажда. — Помочь? — не дожидаясь ответа, подносит ладонь к своему лицу и проходится по ране кончиком языка. Он бежит вдоль красной линии, доходя до запястья. Монстра можно найти даже за красивым лицом. Особенно, когда он на пике наслаждения.       Женщина на вкус, как приспешник дьявола, как сама Сатана. Как Преисподняя, заключённая в человеческом теле.       — Но дело в том, что во мне сил не меньше, чем в тебе, — зрачки стали похожи на тонкие полосы и приняли вертикальное положение. — И их хватит, чтобы тебя уничтожить.        Уимс не находит сил, чтобы сбежать. Она касается скулы девушки красной помадой, затем спускается ниже и тонет в ощущениях. Расплавленная страсть бежит по жаждущему, горящему, замуровывается в нетерпеливых движениях губ. Это почти больно — ощущать свое падение из-за решительности и правдивости слов какой-то студентки.       Она целует до помрачения сознания — роскошно, дорого, властно, вышибает почву из-под ног, прижимает к костлявому дереву и выпивает всё то, что ей задолжали. Стоны тонут в обстоятельствах, зажимаются женскими пальцами, пока губы сцеловывают с шеи парестезию. Грудь с зияющей дырой перетягивается объятьями, как верёвками.       Уэнсдей видит сквозь свои ресницы, как ночь сгущает краски, показывая всем демонам момент истинной человеческой слабости. Спина льнёт к неровному стволу, царапая сквозь одежду кожу. В волосах запутываются листья и кора дерева.       «Это сон, — возникает где-то в глубине подсознания, — проснись, и ты вновь будешь одна».       Порок в виде жалких сантиментов смоет только керосин и пламя, желающее сойти со спички. Она поджигает себя сама, чтобы не жить с этой тяжестью всю оставшуюся жизнь: ей стыдно быть человеком. Вместе с деревьями начинают гореть концы прядей. Огонь бежит по волосами и вместе с ними тлеет кожа.       С ней расправятся, как с салемской ведьмой — быстро и беспощадно, сожгут в ноябрьском огне. Уэнсдей не кричит — просто не умеет. Аддамс терпит керосин на своих губах, делает всё, чтобы не растерять остатки стойкости. В конце концов, она сделала этот костёр сама. Сетовать на несправедливость теперь неразумно.       В миг костёр и кисти пламени исчезают. Верёвки падают с груди, и Уэнсдей чувствует свободу, а вместе с ней и страшный холод.       — До завтра, — чужой голос звенит в ушах и отдаляется.       Женщина отходит в сторону, чтобы застегнуть пальто, и вновь надевает перчатки. Неприступная и непокорённая, уронившая в грех и оставшаяся с чистыми руками, теряется в темноте.       Ждать от неё чего-то большего — бессмысленно. Уимс всегда знает, когда нужно уйти.