Хорошей дороги

Afraid — The Neighbourhood

      Существование выгравировано закономерностями на податливом металле часов. Знание будущего, заключённое в бессильные предпосылки, успокаивает, но не даёт полноценной гарантии на счастливый исход. Когда жизнь выстраивается в череду предсказаний, становится легче — всё же гораздо проще волочить на себе бремя, когда в расположении есть целая вечность или хотя бы шанс на скорый финиш. Заглядывая за завесу приевшегося, сложно распознать, когда именно произойдут изменения, но в этом моменте — когда происходящее выходит за рамки очерченного на земле круга — абсолютно очевидно, что тучи над Невермором сгущаются не по прихоти его студентов.       Ещё одна ночь в объятьях сцепленных рук окончательно развращает тело, делает его податливым для пустых и крайне наивных затей. В окружении тепла — нежного, ненавязчивого — она поддаётся надеждам и до такой степени верит в них в полночь, что впервые сцеловывает с особой осторожностью чужую усталость — без страсти и жажды. Лишь по искренней и чистой потребности прикоснуться ещё раз. Но утро — закономерность, которую не пошатнёт ни одна из перемен; ночь — стабильность, которую можно подмять под себя. Вторую — и, ей кажется, последнюю — ночь Аддамс проводит под чужим одеялом.       Невермор готовился к торжественному балу, а вместе с тем и к Рождеству, которое из изгоев обычно никто не празднует — богохульство. Считаясь с итогами многовековой войны между обычными и странными, никто не затевает споры о традициях и двойных стандартах: если им — приспешникам Дьявола, ошибкам природы и самом явному проявлению зла — религиозный праздник отмечать запрещено, значит, они будут радоваться просто окончанию семестра. Студенты бродили по корпусам в поисках утюгов, громко смеялись и придумывали, как пронести на вечер что-то поинтереснее шампанского. Словно таяние ледников, облегчение опустилось на проклятую землю со скоростью снежной лавины. После вереницы смертей, не заканчивающегося тумана и вечных тайн праздник ощущался для всех долгожданным перемирием. Всем стало легче дышать.       Полдень награждает академию снегопадом, от которого ломится крыша Офелии-холл. Точнее та её часть, что прикрывает их опустевшую комнату. Уэнсдей этого не замечает. Она проводит половину дня в гостиной, по которой в суетливом танце носятся студенты, лишённые счастья лицезреть на своём потолке огромный налёт инея. Аддамс не торопится. В её планах совсем нет долгих сборов, оттого она успевает оценить масштаб проблемы лишь под вечер, когда до бала остаётся чуть больше часа.       Дверь захлопывается за спиной, не успевая заскрипеть. Непривычный холод сковывает каждую вещь в пространстве, забирая у живого силы на сопротивление. Цветок, который Энид так и не забрала, тоскливо поник. В комнате молчало всё — даже пол не находил силы на истошные стоны досок.       Аддамс проходит вглубь и бросает все силы на борьбу с навязчивыми мыслями. Выверенными движениями, доведёнными до автоматизма, она снимает с себя одежду и надевает новую — ту, что не способна согреть её даже при огромном желании. Платье, оказавшееся в шкафу только благодаря подруге, едва прикрывает бледную кожу рук. Она ведёт плечами по воздуху в такт завывающему ветру, пытаясь сбросить с себя дискомфорт, вызванный этим местом. Как в фильме ужасов, комедийных фильмах и нелепых мелодрамах происходящее выходит за рамки: неужели всё это время теплоту в их комнате поддерживала Энид, включая обогреватели и договариваясь со смотрителями академии о ремонте протекающей крыши. Температура, упавшая вниз на несколько градусов, разгоняет в её голове вихрь мыслей. В объятьях пустоты, под аккомпанемент зимнего воя она понимает, что мороз — это скорбь дома по несчастной девчонке.       Уэнсдей холодно.       Всё, что заперто за дверью с облупившейся краской, не получается назвать даже подобием привычного: в квадратных метрах замуровано целое кладбище неразгаданных тайн. Она сходит с ума. Ей кажется, что по ногам лениво поднимаются трупные насекомые и впиваются в кожу бёдер, пуская по крови смрад. Что-то неизвестное, но вполне ощутимое мешает ей выбежать из царства необъяснимого холода, и потому она находит в себе силы остаться.        Час, оставшийся до начала публичной экзекуции, она проводит в комнате, сидя на заправленной кровати Энид. Тишина извращает настоящее, перезвонами лампочек пускает гул по помещению, барабанами тяжёлых снежинок опускается на её плечи. Уэнсдей смотрит на свою часть комнаты, ощущая в глубине груди неизгладимое, не исчезающее чувство вины: Энид, окружившая себя со всех сторон пёстрым; пытавшаяся избежать тьмы хотя бы в своём личном пространстве, жила с видом на похоронное бюро — по-другому вторую половину комнаты назвать не получится.       — Почему ты пошла на это? — девушка обращается к пустоте, смотря на умирающее растение в углу. Нетрудно строить теории вокруг отношений студентки и взрослого, состоятельного мужчины, но Аддамс эти мысли даются с трудом. Ей проще поверить в собственное сумасшествие, чем в поступок Энид, подкреплённый такой посредственной причиной, как деньги.       Счастье, заключённое в лёгкие улыбки любимых, спрятанное за сотнями мирных воспоминаний, возвышавшееся над головой крышей и уютом дома, может, и не заключается в зелёных купюрах, выцветших под лобовым стеклом автомобиля, но продлевало существование в стенах Невермора. Традиции традициями, но за обучение нужно платить, даже если ты самый редкий представитель изгоев.       Уимс была немногословна, когда рассказывала об этом ночью. Она продумала каждое слово, выверенно и рационально выдала информацию о студентке, что была отчислена двумя неделями ранее. Лёжа рядом с ней, Аддамс пыталась проглотить ком в горле, но так и не смогла: как бы не хотелось отрицать всё, что было сказано о подруге, в глубине души она чувствовала, что женщина была честна. Недоговаривала, но точно не лгала.       — Почему ты ничего не говорила? — звучит так наивно, что вой ветра усиливается от человеческой глупости. Так ли это просто — просить о помощи того, чьи глаза постоянно обращены в сторону?       Оборвавшая все связи с семьёй, изолированная от своих братьев из-за обыкновенности, нарушившая традиции многовековой стаи Энид просто не знала, как выживать в мире, оставившем её наедине со взрослыми обязанностями. До ужаса банально и глупо — обратиться к взрослому мужчине за материальной помощью, взамен подарив ему свою чистую и неподкупную молодость. Уэнсдей мнётся. Желание найти этому поступку более логичное объяснение съедает её изнутри, но приводит лишь к ненужным рассуждениям. Оправдания выстраиваются в карточный домик, но вскоре разлетаются от порыва ветра. Выбор Энид должен вызвать осуждение, но Аддамс только тоскливо улыбается, хватаясь за дверную ручку.       — Что же тебе пришлось ему отдать? — горько шепчет Уэнсдей, вспоминая о том, что самая настоящая проблема только ждёт её на своём пути.       Она перешагивает через порог и тут же возвращается обратно, чтобы в следующий раз выйти с цветком на руках. Кашпо пускает по ладоням мороз, ствол растения прижимается к её плечу и в один момент ей кажется, что листья смутно напоминают ей об объятьях Энид. Аддамс направляется на торжественный бал, оставив в теплой гостиной растение Синклер. Всё, что Аддамс берёт с собой на этот вечер — плюшевого медведя и предчувствие трагедии.

***

      Дверь закрывается, с грохотом сотрясая подгнившую крышу чердака. Доски сменяются безжизненным камнем, которому чуждо всё, что перетекает в слово «живое» — ему не грозит гниение во влажном воздухе вечера. Уэнсдей отходит от двери медленно, словно каждый шаг ей даётся с большой тяжестью — сомневается. Нет более необходимой вещи, чем бумажная инструкция к жизни, на крайний случай — хотя бы путеводитель. Действия остервенело отказываются подчинятся правилам, которые она навесила на себя сама, и от этого всё, что находится в костной коробке, — вскипает в считанные секунды из-за принятого решения: не закрывать комнату на ключ — вдруг Энид всё же вернётся. Надежда не делала никого сильнее в особенно мрачные времена — на неё должны быть силы, а у Аддамс они давно иссякли. Что-то тёплое всё равно ночует в груди, остаётся до утра, но потом всё равно исчезает, не соприкасаясь со стенами академии.       Корпуса, оголённые прикосновением ночи, пустовали и наполнялись лишь теми, кто остался без пары — такой сущий пустяк вынуждал всех одиноких смущённо поглядывать в сторону дверей учебных аудиторий, за которыми раздавались вздохи. Среди толпы она видела Юджина. Юджина, который наверняка прорыдает всю ночь в подушку из-за ужасного чувства одиночества.       Движения вели к эпицентру студенческой жизни — к приличной и торжественной части мероприятия. Начало вечера, запланированное ровно в семь часов, грянуло точно по плану стоило ей только переступить порог зала. Десятки незнакомых лиц окружали со всех сторон, их губы перетекали в лицемерие и пустые разговоры. Дети, которые обычно не бегали по территории мрачной богадельни и были чем-то мифическом для этой земли, теперь врезались в ноги, змейками извивались между высокими телами. Аддамс это злило, но больше удивляло: она не привыкла с такому счастливому детскому смеху.       Уилсон говорит много, тратит воздух на глупые слова и затем передает эстафету шерифу Галпину — мужчине, неспособному разобраться даже в собственной жизни.       Лариса осматривает её и Аддамс замечает в этом взгляде пышные кисти пламени. Уимс до ужаса красива в этом выстроенном годами холоде и впервые за всё время Аддамс смотрит на неё спокойно, без жгучей ревности и обезоруживающей боли.       Музыка гремит со всех сторон, прижимает вибрациями к толпе танцующих студентов. В таком количестве пришедших нельзя не найти кого-то знакомого, но ей удаётся и это. Уэнсдей не поддаётся мановению момента — отходит в сторону, чтобы уединиться со своим разочарованием: Энид на празднике не было.       Диван, затесавшийся в неприметном углу, становится лучшим местом, чтобы скрыться от вечера. Аддамс оглядывает всех со стороны, предугадывает окончание праздника для каждого, но мысли то и дело вертятся вокруг неразгаданной тайны собственной жизни. Мягкая игрушка, ставшая за неделю верным спутником, вновь оказывается в её ладони. Аддамс поглаживает медведя по зелёным выцветшим штанам и вновь вспоминает своё детство — совсем не такое, как у большей части резвящихся сейчас детей. За игрой со своей проницательностью она не замечает чёрной тени, подошедшей к другой стороне дивана и разместившейся там.       — Я выбросила эту игрушку, как только тебе исполнилось девять. Подарок о Уимс, к слову, — шепчет голос, что снится Уэнсдей в самых страшных снах. — Стоило мне отобрать его у тебя, как ты совсем перестала со мной говорить, — Мортиша перебирает в пальцах ножку стеклянного бокала и задумчиво вглядывается в танцующую толпу. — Я была жестокой матерью, но меньше всего я хотела, чтобы моё предсказание сбылось. А в нём, милая, этот медведь покрывался кровью и падал на каменные плиты Невермора, — Уэнсдей кажется, что в помещении начинают мигать лампочка, а сама она, как оголённый электрический провод, болтается под высоким сводом зала. — Жаль, что мы не стали семьёй.       — Ты и не пыталась, — отрезает Аддамс, вставая с дивана, но тут же останавливается твёрдым голосом и материнской рукой.       — Я здесь не для того, чтобы пожалеть о том, чему было не суждено случиться, — она резко убирает ладонь и возвращает ту на своё колено. — Она просила поговорить с тобой, — проговаривает и бросает взгляд в сторону.       — И давно ты к ней прислушиваешься? — фыркает младшая, возвращаясь на прежнее место.       — С того момента, как ты решила разрушить себе жизнь и убедить всех в том, что ты — хайд, — сквозь зубы шепчет Мортиша, оглядываясь. — Ты даже представить себе не можешь, чего ты мне стоила, — она закатывает глаза и достаёт мундштук. Уэнсдей молчит. — Ты — не хайд. Всё гораздо проще, — хмыкает мать, и девушка замечает на её щеках пьяный румянец. — Беременность тобой была самым ужасным периодом моей жизни. Мне снились жуткие сны, мне пророчили, что я рожу монстра. Я боялась тебя и в то же время ждала, как самый ценный дар. Я была уверена, что мне дурно лишь оттого, что ты сильнее меня. И ведь для изгоя это большая ценность — вынашивать более мощное продолжение себя, — она закуривает. — Мы поехали в Мексику, потому что это была высшая степень отчаяния и боли: ты изводила меня, уничтожала изнутри, и я наивно радовалась этой разрушающей силе, пока тетка Гомеса не выяснила всё.       Уэнсдей поправляет локоны и шумно сглатывает ощущая, как в груди что-то с грохотом разбивается.       — Тогда выяснилось, что ты нормис, — разносится приглушённо и Аддамс не сдерживается, поворачивается в сторону матери, желая расслышать сказанное. Мортиша тоскливо ухмыляется и вновь затягивается.       Уэнсдей вздёргивает подбородок, продолжая казаться равнодушной, но живот резко сковывает спазм, а глаза охватываются невидимыми слезами.       — В тебе нет никаких способностей кроме самых обычных, человеческих. И поэтому мое тело всего лишь отторгало тебя. Разве после такого ты можешь меня ненавидеть? — спрашивает она, вскидывая бровь и оглядывая черты лица дочери. — Возможно, я обошлась с тобой жестоко. Я прекрасно догадываюсь, как сильно ты ненавидела виолончель и как сильно ты хотела получить от меня хотя бы несколько грам нежности, но это не про меня, ты знаешь, — она подсаживается ближе, обхватывая ладонь девушки. — Тогда я была готова отдать все лишь бы не видеть тебя. Ты стала моим позором. Признанием того, что я состою из плоти и крови, что я лишь шестеренка в бессмертной природе. Ты хоть понимаешь какое это клеймо для потомственной ведьмы? — она трясет девушку за плечо и приподнимает другой рукой подбородок Аддамс.       — Значит, настой был твоей идеей, — произносится одними губами. Она резко вырывает руку из цепкой хватки.       — У нас было два варианта: отказаться от тебя или попытаться скрыть среди толпы изгоев.       — И ты, конечно, считаешь, что совершила подвиг.       — Я считаю, что я спасла тебе жизнь, Уэнсдей, поэтому прояви уважение, побудь хорошей и благодарной дочерью, — говорит с нажимом, заглядывая в лицо девушки.       Уэнсдей отворачивается к стене, чтобы никто не видел ужаса, охватившего её. Разочарование мельтешит в глазах всем красками, изводит разум, доводит до лихорадки.       — Неужели тебе совсем не жаль?       Аддамс ищет помощи, но не находит даже знакомые лица. В груди гремит обида, но неизвестно на кого. Объем выкопанных чувств так велик, что ей уже и неважна роль Ларисы во всем этом. Уэнсдей оглядывается по сторонам и видит, как устойчивый мир рушится, но никто этого не замечает посреди торжества равнодушия. Она срывается с места, прижимается к стене у выхода, борясь с желанием сбежать с вечера, но вдруг резко вспоминает, о чём просила Энид Юджина.

Она просила не приходить.

***

      Уэнсдей несётся с такой скоростью, что не замечает, как сталкивается с плечами других людей, отталкивается от камней и отбивает стопы о твёрдый пол. По телу ползут расцветающие в покраснениях гематомы, но встревоженному сознанию хватает только предчувствия беды и парочки сложенных воедино фактов. Догадки выстраиваются пазлами в картину, и оттого Аддамс не тратит время: она бежит, не оглядываясь на торжество. Бежит за тем, что пытается выскользнуть из её рук несколько месяцев.       Чёрный силуэт не рассеивается в темноте: он бежит быстрее и только сильнее подчёркивается оживлённым коридором; тенями, падающими от факелов. Уэнсдей протягивает ладонь вперёд, чтобы схватиться за образ, сотканный из Тьмы, и вдруг резко останавливается, подражая силуэту.       — Ты думала только о себе, — голос сущности раздваивается, гулом вибрирует внутри замка. Силуэт стоит к ней спиной и только перья на ритуальной маске немного подрагивают, не успевая отойти от быстрого бега.       — Знаю, — признаётся Аддамс, обходя силуэт спереди.       Пёстрый цвет обжигает слизистую глаз своей яркостью, но Аддамс даже не хмурится. Она протягивает ладонь в сторону маски, за которым прячется лицо, и на мгновенье замирает. Силуэт не исчезает, как раньше, делает шаг на встречу и своим дыханием шевелит волосы на висках. Стоит ей докоснуться до маски и едва приподнять ту — за перьями выглядывают розовые пряди. Уэнсдей старательно игнорирует подступающую тошноту, и, когда окончательно срывает оковы тайны, прижимается к стене.       — Я не хотела замечать, — шепчет, понимая, что прижимается к двери директорского кабинета. Мимолётное видение сковало судорогами мышцы, натянуло те, как толстые канаты.       В коридоре, кроме неё самой, больше никого не оказывается, и единственное, что выдаёт в Неверморе живое здание — голоса, проскальзывающие в щель между деревом и полом.       — Он поверил в меня, когда больше никто не верил. Сказал, что я ещё могу стать изгоем, — произносит так тихо, что приходится напрячь слух, чтобы расслышать в разговоре самое главное. — Я поверила ему: думала, что те люди были плохими; что вы опасны и что это всё нужно уничтожить, — голос хрипит, как после долгой истерики. Уэнсдей тяжело сглатывает, узнавая в говорящем человеке потерянную подругу. — Он пообещал мне учёбу в Неверморе, я ему — сосуд для хайда, — безжизненно проговаривает, откашливаясь и словно приходя в себя.       — Мы уже обсуждали всё это, Энид.       — Нужно было прийти к вам, но я вновь поступила, как полная дура. Дура, дура, дура, — как мантру повторяет охрипший от плача голос. — Я не знала, что всё приведёт к этому. Поняла всё, когда он сказал о Кинботт, и…       Аддамс кажется, что происходящее так давит на содержимое головы, что та в скором времени лопнет и размажет своё содержимое по стенам академии. Уэнсдей прижимается спиной к двери и смотрит, как перед глазами от света свечей рассеивается темнота, а предположения прошибают голову. Энид появилась в Неверморе не просто так. У неё был новый приказ от хозяина.       Словно прислушиваясь к происходящему за пределами кабинета, женщины затихают, но вскоре разговор вновь отмирает и перетекает в приглушённый плач.       — Я не хотела, — голос дрожит, почти срывается на крик, — правда, не хотела, но я не могла отказать. Клянусь, я не могла…       — Ты не должна была появляться в Неверморе. Нам нужно увезти тебя, — звучит почти ласково, и Аддамс почти видит, как бережно и как по-матерински женские ладони опускаются на содрогающиеся плечи. — Дай себе время. Смирись с прошлым, но не ставь крест на том, что ждёт тебя дальше. Потом будет лучше, — продолжает Уимс, но прерывается, когда девушка вновь начинает плакать, и плач её больше походит на скулёж животного, загнанного в клетку. Шорох одежды выдает в происходящем движения. Аддамс слышит, как из звуков рождается то, что так было нужно им обеим — принятие.       — Будущего больше нет, — вновь проклёвывается голос, но уже с нотками раздражения. — Ничего нет. У меня было всё, пока я всё сама же и не испортила. Неужели всё это цена… Я полностью смирилась с этим монстром под кожей, но ему мало, — она останавливается. — Кожа зудит, меня всю изводит. Он хочет нового, но я больше не могу. Это же не я, правда. Пожалуйста, поверьте. Я не мог…       — Не смей, — перебивает её женщина и отходит в сторону, звеня своими каблуками. — Даже не смей так подводить себя. Не позволяй обстоятельствам брать над тобой верх, — она холодна, но голос заметно подрагивает от волнения. — Жизнь истязала тебя. Да, твои поступки не окупятся даже пройди ты все круги Ада. Но происходящее — уже Инферно, из которого нет пути назад. Это жизнь, Энид, и она чертовски несправедлива.       — Я… Я не должна была… — слезы не позволяют ей сказать всё, что так беспокоит ее сейчас. — Я не хотела, я правда не хотела, — обессилено шепчет, шмыгая носом. — Я не хотела их убивать, — заканчивает девушка.       — Я знаю, Энид, я знаю.       Аддамс слышит, как громко бьётся её сердце.       Уэнсдей всматривается во мрак ночной академии и видит, как сотни силуэтов тянутся к ней своими костлявыми руками. Боль прорезает каждый сантиметр тела и что-то невидимое сжимает ей грудь, но совсем не обида за себя и своё прошлое: так стискивает душу сочувствие и желание вернуть время вспять.       Темнота расступается в стороны от мужского силуэта. Уилсон, улыбаясь, выходит из ночи и движется в сторону двери. Он фыркает при виде ошарашенной Аддамс и только спустя секунды Уэнсдей замечает в его руке бокал, наполненный шампанским. Он салютует ей, подмигивает, подходит ближе, разрушая между ними пространство, и толкает одну створку двери, проходя вглубь директорского кабинета.       Время начинает бежать с огромной скоростью, не сбрасывает километры на поворотах. Аддамс чувствует липкий страх и гул в ушах забивается все дальше и дальше, пока голоса за дверью не сливаются в единую песню. Аддамс их не слышит. Она отсчитывает секунды до финала.       — Энид, давно не видел тебя в академии. Мы ведь договаривались, что ты не будешь сбегать, — он искусно изображает волнение.       — Уилсон, это наш конфликт, не втягив… — начинает женщина.       — Конфликт? Это война, — подмечает он и с грохотом ставит на стол бокал. — Не делай из неё жертву — она сама пришла ко мне, — хмыкает и проходит ещё дальше, — кто же, Лариса, виноват в том, что стоимость обучения в Неверморе такая баснословная, что студентке приходится предлагать себя взрослому мужчине, чтобы было, на что жить. Благо, Энид крайне повезло: я придумал полезный и выгодный обмен. Разве в чём-то я солгал? — медленно произносит он и Аддамс понимает, что он остановился возле её подруги. — Я пытался быть для тебя героем, но, видишь ли, за всё надо платить, — Синклер шмыгает носом. — Мисс Аддамс, а вы что скажете? — весело произносит он и оборачивается к главной двери, за которой всё ещё скрывается девушка. Энид затихает и опускает взгляд на свою обувь. — Не стесняйтесь, не стойте под порогом. Нам всем очень интересно, что вы скажете своей подруге. Что скажете женщине, что долгое время укрывала в своих стенах монстра?       Аддамс не знает, какая сила ведёт её, но она повинуется мужскому голосу и проходит в помещение, сталкиваясь взглядом с Уимс. Женщина разочарованно смотрит в окно, отрицательно качает головой, прося уйти. Губы, подведённые алой помадой, шепчут «беги», но Уэнсдей всё равно проходит дальше.       — Мисс Аддамс, вынужден вас разочаровать: ваша социализация в академии дала сбой. Вы вновь выбрали себе неправильного друга, — заключает он и громко хлопает, но быстро тушуется, понимая, что девушка его не слушает и медленно направляется к своей подруге.       — Энид, — бережно шепчет она, протягивая ладонь к дрожащей спине. — Нужно уходить, — обессиленно произносит, понимая, что старания напрасны. Синклер даже не двигается.       — Вот что делает связь хозяина и хайда, — гордо заявляет он, протягивая ладонь к шее девушки, — наглядное доказательство того, что любви не существует и вся сила вертится вокруг власти, — он поглаживает Синклер по голове, как питомца, поворачивает её лицом к подруге и встает за спиной, продолжая слегка сжимать её шею.       — Не надо, пожалуйста, — с подрагивающих губ срывается мольба, отчего Аддамс стискивает кулаки. — Только не Уэнс, только не её.       — Сегодня обойдёмся без твоей помощи, Энид, — хмыкает он, и вздёргивает подбородок выше. Уэнсдей слышит за спиной шорох каблуков, но не обращает внимания, концентрируясь полностью на подруге и мужчине, сковавшем её тело.       — Я бы мог отомстить тебе, Лариса, приказав Энид убить всех присутствующих на вечере. Ты бы не отделалась одним отстранением, сама знаешь. Мог бы приказать убить мисс Аддамс, у которой есть неприятная привычка — лезть туда, куда не просят, — произносит он и сжимает ладонь сильнее. — Но зачем упрощать, оставляя всех нас без хлеба и зрелищ, верно?       Ловко и совсем не сомневаясь в себе, он проходится лезвием по коже, что по непонятной причине Уэнсдей не заметила в его руке раньше. Багровый водопад стекает по шее, бесшумными волнами убаюкивая надежду. Разрушение с искусным мастерством вписывается в безобразие случившегося и с шипящим звуком выскальзывает между порезом и зажавшей его ладонью. Аддамс закрывает глаза и видит бесконечную ночь.       Перед тем, как опуститься в самый Ад, замечает на земле мягкую игрушку, покрытую густой и липкой кровью.       И беззвучно говорит «прощай».