Хорошей дороги

      

Baby's Arms - Kurt Vile, The Sadies

***

      У этих стен была поразительная особенность отражать всё, что происходит внутри них. Словно находясь в центре металлического куба, она морщилась от голосов, перекрикивающих и пересмеивающих друг друга, и сжимала обессиленные пальцы в кулаки. Буквы сливались в беспорядочный гул и расшатывали собой стул, на котором она сидела ежедневно по несколько часов.       — Мисс Аддамс, вы подтверждаете своё участ…       Аддамс мало, что замечала в те дни вокруг себя, но стены захватили её внимание сразу, и потому, когда человеческий шум обращался к ней, она лишь оглядывалась на них и вымучено улыбалась.       Уэнсдей всегда опускала глаза вниз, на обладателей голосов не смотрела, потому что вместо лиц видела ритуальные маски.       Белые, с единичными полосами от ногтей прошлого жильца. Они были страшнее розовой спальни в академии и жёлтых костюмов Юджина. Стены смеялись, заглушали её собственный голос и иногда в своих углах почему-то прятали силуэт Энид. Аддамс не спешила разобраться во всём, потому что ощущение усталости накатывало ближе к вечеру, а к утру расходилось по телу узорами паутины. Её не интересовало, почему все дни она проводит в узкой комнате с яркими, стрекочущими лампами; почему ходит в ярко-оранжевой комбинезоне и передвигается в сопровождении людей в белых халатах; почему терпит на шее плотный, твёрдый ошейник, что оставляет на коже глубокие красные колеи.              Она поняла всё, когда уже было поздно что-то делать. Покой пришёл в жизнь ночным приливом и забрал у неё абсолютно всю надежду.       Быстрее всего привыкалось к расписанию, в которое входили ранние подъёмы, несколько минут ледяного душа и расчёсывание волос, теперь не доходивших и до плеч — они были подстрижены, кажется, в первую ночь, но тогда Аддамс не обратила внимание и на это. Уэнсдей устала, но вместо сна больше всего скучала по тишине.       — Мисс Аддамс, нам нужно признание.              Они все говорили об одном, но разными словами: в горьком полушёпоте срывали с бумаг факты, имена. Голоса просили рассказать о том вечере, но всё, что Уэнсдей помнила — то, как обжигала кровь кожу руки; как было липко и страшно опустить свой взгляд вниз. Аддамс награждала их самым честным и ценным признанием — тишиной, в которой можно было разглядеть гораздо больше, чем упрямство.       — Уэнсдей, мы с мамой переживаем. Не пытайся скрыть что-то. Просто расскажи им.       По вечерам, когда шум в коридорах сменялся звенящей пустотой, её уводили из комнаты допросов под раздражённые вздохи — этим заканчивалась каждая попытка достучаться до главной подозреваемой. Но Уэнсдей была непреклонна — молчала так, словно никогда не умела говорить; смотрела так, словно давно поставила крест на своей жизни.       В этих стенах не было тишины, в них время от времени проклёвывались вполне различимые звуки. Лампы трещали вразнобой, пронизывая своими звуками каждый сантиметр камеры. Пыль вилась столбом под каждым источником светом, флюоресцировала и превращалась в тень там, где Уэнсдей закрывала глаза под действием очередного укола, способного развязать язык. Но все попытки были тщетны, а вместо разговоров на глотку оседала горечь. И когда в нос ударял резкий могильный запах, Аддамс знала, что вновь находится в пространстве не одна.       Энид приходила по вечерам, и девушка каждый раз изумлённо приоткрывала глаза, силясь спросить, почему Синклер пропускает охрана. Но вместо вопроса из рта вырывались приглушённые стоны. Посетительница ничего не говорила, нездоровой бледностью светила под серо-зелёным светом ламп и прятала шею за шерстяным шарфом, что по краям начал расходиться на отдельные нити.       Тогда в камере наступала та тишина, по которой Уэнсдей скучала больше всего — примирительная, понимающая, совсем не давящая. От Энид пахло неприятно, но Аддамс старалась не обращать на это внимание, и только тоскливо улыбалась, прижимаясь тугими узлами к жёсткой поверхности холодной кровати.       — Давайте начнём сначала… — этим начиналось каждое утро. И под аккомпанемент суеты в чёрном помещении для допросов Уэнсдей вновь уходила вглубь себя, пропуская мимо ушей обвинения. — Улики указывают на вас, мисс Аддамс. Лезвие в крови пострадавшей, на обнаруженном теле — ваши отпечатки. Штат пока не спешит присуждать вам роль того потрошителя, так как преступления отличаются друг от друга техникой, но я бы на вашем месте…       Отсутствие свободы напрягало меньше всего, наличие ограничений не было в новинку: Уэнсдей, словно вернулась детство, в котором теперь разве что не было матери. Она молчит, смотрит в шершавую поверхность стола и только по ночам шепчет на краю сознания: «Я думала, что больше не увижу тебя. Я так испугалась. Я так хотела, чтобы это был сон».       Календарь перевернулся на два оборота после заточения, это подмечается ею в один весенний день. Строгая конфиденциальность, ограничивающая девушку даже в знании времени, проигрывает невнимательности одного из охранников, оставившего открытую дверь в свой каморку. Она могла бы сбежать, воспользовавшись своей смекалкой, но вместо этого лишь подсмотрела дату и сделала несколько глотков горького кофе из бумажного стаканчика.       — Извини, что не приходил.       По спине пробегается холодок и девушка отмирает, чувствуя в воздухе знакомый запах псины и дешёвых сигарет.       — Отец выгнал нас с Джеком из дома. Сказал, что у него теперь новая семья и… Ну, в общем, всё херово не только у тебя, Уэнс, — шутливо отзывается парень и складывает руки на столе. Он смеётся приглушённо, но так искренне, что Уэнсдей впервые за всё время чувствует себя сумасшедшей. Девушка морщится, что не остаётся незамеченным. — Хотя… — виновато, — конечно, это шутка. Я знаю, что тебе тут нелегко… В общем… Как ты?       Как и раньше, взгляд, лежащий на поверхности стола, не поднимается выше и застревает на уровне чужих рук. Уэнсдей никак не реагирует, но вдруг двигает запястьем, скованным железом.       Тайлер — единственный посетитель, который не просит посмотреть ему в глаза. Он терпеливо выжидает хоть какоё-то реакции, не заполняет помещение пустой болтовнёй и иногда почёсывает затылок привычным жестом. Запах ржавого пикапа пробирается в ноздри и застревает там, будоража воспоминания о прежней жизни.       — Джек болезненно реагирует на твоё имя. Он точно скучает, — глухо проговаривает Галпин. Его голос спокоен, объят искренним волнением за подругу, отчего Уэнсдей доверяется; прочищает горло и едва слышно спрашивает:       — Энид… Как там Энид? — от непривычки глотку саднит, но она не останавливается, продолжает складывать из жуткого скрипа слова.       Камеры, развешенные на стенах, сияют красными огнями, записывая происходящее в блёклые экраны служебных компьютеров. Микрофоны, что растолканы по каждому углу, внимательно внемлют девушке: она заговорила впервые с момента своего заточения. Галпин заметно теряется, поднимает руки над столом и прячет их на коленях, сжимая те с особой силой. Он не торопится ответить, и потому Аддамс закрывает глаза, пытаясь не потеряться в свей же голове из-за самоанализа.       — Уэнс, а ты… ты помнишь что-нибудь с бала? — он уточняет осторожно, пряча в голосе дрожь, но страх всё равно пробивается наружу, и парень больше не пытается с ним совладать. Получая ответной реакцией отрицательный кивок, он глубоко вздыхает. — А они… рассказали? — всё тот же ответ. — Уэнс…       Аддамс вздрагивает, откидывается на спинку стула, но взгляд так и не поднимает. Сзади, где стены возвышаются крепостью над её свободой, возникает шорох резиновых подошв, и девушка ухмыляется, узнавая в звуках и запахе Энид. По возникшей тишине, в которой вновь гудят электрические провода и срывается на сочувствие мужской голос, вновь - тревога.       Глубокий вдох, как после долгого заплыва, срывается с её губ, и всё, что казалось атрофированным, начинает функционировать. Уэнсдей вспоминает злополучный вечер, раскаты грома над сводами Невермора, потерянный взгляд синих глаз и прощание, что было сумбурно прервано полицией. Судороги сковывает голени, но девушка даже не вздрагивает. Она дышит часто, чувствуя, как Синклер встаёт сбоку от её стула.       — Энид мертва, Уэнс, — тихо. — Рана на шее оказалась смертельной, — он шмыгает носом, приобнимает себя руками. - Её же Уилсон...       — Это не так, — она пожимает плечами.       — Уэнс, мне жаль, — сочувствует Галпин и порывается положить ладонь на её руку, но тут же одёргивает её, вспоминая о правилах. — Правда, жаль.       — Но я вижу её, — фыркает и открывает глаза. Голова медленно поворачивается вправо, где стоит Энид, и руки тут же натягиваются цепью. Металл врезается в запястья, но Аддамс игнорирует боль и только сильнее тянет на себя ладони. Кожа возле наручников белеет, и девушка всхлипывает, смахивая с ресниц грёзы. — Не уходи, — одними губами. — Пожалуйста, не уходи, - Энид, вся перемазанная в земле, тоскливо улыбается и, качая головой, возвращает руки Аддамс в прежнее положение. Шарф небрежно свисает с плеч и больше не скрывает глубокий порез вдоль сонной артерии. Кровь, запёкшаяся на розовых волосах, комьями свисает у висков и безобразным пятном виднеется на красивом платье. Уэнсдей активно шевелит губами, желая горько завыть, но вместо слёз комнату разрывают только вздохи.       — Она не настоящая, — горько заключает Тайлер, следуя взглядом за глазами девушки. Аддамс смотрит в сторону, отчётливо различая в ней силуэт, который больше никто не видит. — Мне жаль, — звучит, как молитва.       Поворачивая голову обратно, она поджимает губы.       — Послушай, — вдруг уверенно обращается к ней и выпрямляется, — мне дали только десять минут. Разговоры прослушиваются, ведётся съёмка. Я многое не могу сказать, но должен… предупредить, пока меня не увели, — он осекается, оглядываясь на камеры. — Уилсон и Уимс, — его голос перекрикивается хлопком двери в коридоре. В колонках, висящих на стенах, проклёвывается женский голос с приказом покинуть комнату, но парень не торопится уходить. — Они оба дали против тебя показания. В мае будут, — дверь в комнату резко отворяется, — слушания против тебя. Все знают, кто совершил убийство, но им плевать. Убийство Энид повесят на тебя.       В помещение врывается два рослых сотрудника в служебной форме, они хватаются за клетчатую рубашку Тайлера, тянут его на себя, но совсем не заканчивают поток информации.       — Все адвокаты отказывают твоей семье, — парня сталкивают со стула и небрежно волокут в выходу. — Просто знай, что мы пытаемся, Уэнс, — кричит в закрывающуюся дверь. — Мы пытаемся.       

***

      Последний раз она видит небо вечером после визита Галпина. Окно общей столовой в помещении умалишённых кажется таким огромным, что Аддамс ведёт плечами, испытывая дискомфорт. Оно гораздо меньше, чем витраж на их с Энид чердаке, но отчего-то пугает сильнее. Сквозь стекло просматривается незнакомый лес и поле с редкими сугробами.       В тот же день её переводят в корпус, где она больше не пересекается с другими. Иногда приходит Энид, но всё, что она делает — выглядывает из угла и смазывает с белых щёк редкие слёзы, шепча: «Твоя мать сказала, что от настоя тебе лучше, а я верила. Извини, Уэнсдей, извини». Каждый раз она говорит одно и то же, но стоит Уэнсдей зажмуриться — она исчезает, и забирает с собой надежду на внятный ответ.       Долгое время казалось, что именно этого ей и хотелось: тюремной камеры, одного приёма пищи в день и отсутствие контакта с людьми; но, когда дата начала приближаться к последнему месяцу весны, а из собеседников у неё остались только стены, она была готова взвыть.       Практически всё время она прокручивала в голове последнее, что сказал Тайлер: «Уимс дала показания против тебя».       — Я бы всё отдала, чтобы здесь оказался тот капр, который ты связала, — однажды проговаривает сквозь зубы Аддамс. Челюсть дрожит от страшного холода, охватившего её камеру, но больше — от волнения, вновь вернувшегося спустя долгое время. Сердце заходится в бешеных, почти патологических ритмах; отбивает сильную ноту каждого страха. Уэнсдей адресовывает мысли собственной надежде и просит её задержаться ещё хотя бы ненадолго. До середины мая.       О том, что за окном всё приближается к лету, она понимает не так быстро, как хотелось бы. Понимает, когда пол под ногами становится заметно холодней и почки борются за право не быть застуженными. Четыре месяца в неравной войне с неудобным законом.       Она развлекает себя перечислением всех правителей Англии, иногда перебирает цифры в бесконечном числе Пи. Собственный голос, отскакивая от голых стен, отвлекает от сумасшествия, стоящего на пороге, и иногда срывается с непривычки. От слов устаёт глотка и тогда Аддамс даёт волю рукам.       Пальцы бегут по грифу, покачиваются, как на мягких волнах. Звуки переливаются, лоснятся в отражении металлических прутьев камеры и сливаются в мелодию. Бах играет в одиночной камере осуждённой за доверие. Подстраиваясь под темп музыки и силы запомнившихся нот, она поддаётся чуть вперед и резко замирает, вновь возвращаясь душой в свой замурованный обитель. Глаза открываются медленно, не хотя, и тогда Уэнсдей понимает: обмануть саму себя не получается.       Взгляд синих глаз касается кожи до сих пор, оставляет на ней незаживающие язвы. По телу Уэнсдей расползаются уродливые ожоги, не затягивающиеся рубцами. Их не вытравить ни одной едкой жидкостью, не стереть с плоти никакой тканью. Уимс предстаёт перед ней недосягаемой материей, от которой нет спасения даже в самой отдалённой точке бесконечного океана. Вслед женскому выбору, ложным поступкам и ненастоящей заботе девушка плачет, но делает это так, как умеет только она — без слёз. Только с редким шмыганьем носа и обездвиженной надеждой на возвращение.       Но Уимс не привыкла возвращаться: если она уходит, то уходит навсегда.       Следующим утром в камеру пробирается скромное поскрипывание металла о металл. Ключ проникает в замочную скважину и громко запускает механизм открывания двери, что давно не использовалась по назначение. Несколько людей тянутся к её замерзшим конечностям, совсем не церемонятся с всё ещё ноющими местами от уколов. На голову опускается плотный мешок, и сознание вновь улетает далеко, чтобы не стать травмированным ещё больше.       В комнате допросов на первый взгляд ничего не изменилось, но Аддамс замечает выключенные камеры и неработающие микрофоны. Широкое зеркало, разместившееся во всю стену и являющееся двусторонним, занавешено плотной тканью, а её руки впервые не скованы наручниками. Девушка ставит на адвоката, но тут же тушуется, понимая, что перед ней предстанет кто-то более значимый.       И всё становится понятно: игра начинается только сейчас.       Свет ослепляет своей яркостью глаза, что отвыкли находиться не в тёмном помещении; заставляет девушку морщиться и отводить взгляд в сторону. Каблуки приближаются медленно. Этот громкий шаг выбивает землю из-под ног Уэнсдей, и, даже прижимаясь к спинке неудобного стула, она ощущает, как теряет равновесие. Когда грохот становится невыносим, девушка прижимает к ушам ладони и внимательно наблюдают за тем, как грозные мужчины уходят, оставляя её наедине с влиятельной незнакомкой.       — Приступим, — произносит уверенно женский голос, ворвавшийся в комнату вместе с прохладным ветром. Уэнсдей его не узнаёт, но отчего-то не позволяет себе поднять глаза навстречу чужому присутствию. Складывает руки в привычном жесте — на подлокотники стула — и готовится к очередной головной боли.       — Ты совсем похудела, — неожиданно раздаётся напротив, и Аддамс пробирается с ног до головы лёгкой дрожью. В голосе проскальзывают знакомые нотки, оттого зубы быстро прикусывают слизистую щеки, чтобы не позволить бреду одолеть её в тот момент, когда происходящее начинает набирать обороты. Разрезая расстояние между ними, силуэт приближается и садится прямо перед ней, кладя на стол белый конверт, выпуклый и помятый.       — Уэнсдей, посмотри на меня.       Она порывается прыгнуть в привычный водоворот игнорирования, когда слышит примитивную просьбу, но осекается, узнавая голос. Как на пике лихорадки, тело моментально покрывается ознобом, одаривает лоб испариной. Уэнсдей судорожно качает головой и громко сглатывает, желая вновь закрыть уши ладонями.       — Это я. Правда, я, — женщина кладёт руки на стол, тянется к содержимому конверта и достаёт из него четыре колки от виолончели, сгоревшей в мексиканском джакале. Для подтверждения своей личности. Как загнанный в клетку зверь, девушка отказывается посмотреть страху в глаза, и потому в ответ только дрожит, как тоненький, истощённый листочек. — Что они с тобой сделали?       Колки переливаются на свету, и по трещинам, бегущим вдоль, Уэнсдей узнаёт в них свои, родные, настоящие. Её ладонь приподнимается, ложится на стол, но тут же отстраняется: на рефлекторном уровне запомнилось, что все попытки нарушить правила возбраняются ударом тока.       — Не бойся. Возьми, — подначивает. И тогда тело ведет в сторону — туда, где лежит прежняя жизнь. Пальцы накрывают деревянные брусочки, едва касаются незнакомых руки и совсем не справляются с тремором. Женщина закатывает рукава на форме девушки до уровня локтевого сгиба, и, наткнувшись на красные отметины от игл, напряжённо выдыхает. — Скоро всё закончится.       Тишина, сделанная болью и перемешанная в одном сосуде с желанием закричать. Она была густой, как туман после проливного дождя — выстраданная, сотканная из неозвученного.       — Поздно, — хрипит Уэнсдей и прячет глаза за отросшей чёлкой. — Ты дала показания. Против меня. Я знаю, — тихо. — Я всё теперь знаю, — говорит Аддамс и поднимает голову.       Заострённое лицо напротив принадлежат той, что участвовала в её заточении — видимо, именно она управляла всем, что творилась в этих стенах. Девушка не знала её имени, но замечала, как всё вокруг сжимается от одного взгляда этой женщины. Её ненавидел и боялся каждый, особенно из-за усмешки во время допроса: она улыбалась не демонстративно — уголки губ чуть приподнимались, будто в ответ на шутку, понятную только ей. В глазах — равнодушие, отточенное хирургическое мастерство вытягивать из людей их опасения. С размеренной жестокостью, почти ритуальной, она отдавала приказы и с наслаждением следила за тем, как они исполняются. Исполняются ради того, чтобы разговорить, вытащить информацию, заставить признать вину, что осуждённому не принадлежала.       Уэнсдей морщится, пытаясь найти логичное объяснение всему, и вдруг застывает, препарируя содержимое синих радужек на составные части. Там, где плещется о скалы морская вода, где блестит зарево майского заката с белоснежными шрамами облаков, прячется метаморф. Она.       Её пальцы сжимают чашку с остывшим кофе — она больше не пьёт, просто держит её, будто боится, что если отпустит, то рухнет сама, прямо на пол комнаты допросов. Аддамс прекрасно чувствует все эти сомнения женщины, и оттого затихает, предчувствуя падение возведённой временем обиды.       Она не заметила, как слёзы подступили к слизистой — сначала просто предательски обожгли уголки потускневших глаз, потом влажной пеленой застелили взгляд. Уэнсдей попыталась сдержаться, сжала пальцы в кулаки до побеления костяшек, впилась ногтями в ладони, но первая слеза уже скатилась по щеке, оставив за собой заметный след. И тогда она сдалась.       Голова опустилась, попыталась избежать долгого и пронзительного взгляда. Плечи содрогнулись — не рыданиями, а тихими, глухими спазмами, будто тело отказывалось признавать собственную слабость. Слёзы текли беззвучно, падали на колени, оставляя тёмные пятна на оранжевой ткани.       — Мне… больно, — дыхание сбивалось.       Уимс сидела напротив, не пытаясь остановить плач: всё, что она делала — просто молчала с осознанием того, что рубеж пройден. Слёзы редкими, крошечными бусинками бежали друг за другом, заставляя усомниться в реальности происходящего: человек, раньше не умевший плакать, теперь сотрясался в приступе охватившей его агонии - той, что не найти на бумаге медицинских карт.       Темнота комнаты смягчала мир, распластавшийся вокруг, делала его края далёкими от этого помещения. Уэнсдей сидела сгорбившись, держа ладони на коленях, несмотря на то, что наручников больше не было — привычки встроились в настоящую жизнь физиологическим страхом вновь почувствовать боль. Не было ни рыданий, ни стонов, лишь тихий, беззвучный плач, от которого сжималось сердце. Лариса, не нарушая эту хрупкую тишину, коснулась её щеки, осторожно, как будто девушка могла рассыпаться от одного неловкого движения. Кожа под женскими пальцами была горячей от слёз. Тело, содрогающееся в беззвучных рыданиях, не отстранилось, наклонилось чуть ближе.       — Я вижу Энид, — одними губами. — Хотя знаю, что она… — голос срывается, — Тайлер сказал, — Лариса слушала молча, не перебивая, и только в глазах — спокойных внешне — шевелилось что-то неуловимое. Скорбь, которая давно перестала быть острой, превратилась в тихую, привычную тень. Женщина оплакивала студентку не меньше, чем Аддамс. — Я перестала понимать, что происходит. Если всё это время ты знала, что я нормис, почему… — вопросы потоком вьются в голове, но Уэнсдей не может придать им словесную форму. — Расскажи. С самого начала. Расскажи, — твёрдо.       Женщина отодвигается к спинке стула, закидывает одну ногу на другую и, взвешивая последствия, согласно кивает.       — Мортиша изменилась, когда появилась ты. Это мало, кто замечал, но меня это насторожило сразу. Она не позволяла тебе общаться с другими детьми, прятала от гостей, а всё свободное время заставляла играть на виолончели. Кто-то умилялся, кто-то закрывал глаза на эти странности, но никто не пытался помочь. Я в том числе, — виновато проговаривает. — Мортиша пыталась быть во всем первой, никогда не просила помощи, но, когда стало совсем тяжело, она призналась мне в том, что родила обычного ребёнка, и попросила дать совет. Я не увидела в этом ничего страшного, сказала отдать тебя в обычную школу и купить нормальные игрушки. Её это, конечно, оскорбило: соперница со времен университета в очередной раз оказывается права, — она запинается, отводя взгляд за спину девушки, и чуть ухмыляется. — В честь твоего девятилетия семья Гомеса устроила праздник. Я подарила тебе плюшевого медведя и впервые увидела, как ты улыбаешься — так несчастно, устало… С опаской, — она щурится, вспоминая. — После этого я тебя не видела. Пока ты не появилась на пороге Невермора. Каким-то образом ты прошла комиссию в академию, подтвердила статус ясновидящей. Я знала, что ты обычный человек, но ничего не могла сделать — сначала не было оснований для твоего отчисления, а потом… мне стало интересно.       Она потянулась за пачкой сигарет, которую принесла вместе с кофе. Плавно закурила.       — Ты наверняка помнишь, как это всё происходило: никаких видений целыми месяцами, а потом резкий наплыв. Ты медленно сходила с ума, пока я тешила своё любопытство и наблюдала за тем, как Энид добавляет тебе что-то в стакан. Для меня это была игра, не более. К тому же, ты исправно платила академии. Выгонять тебя было невыгодно, — слова своей горечью сливаются с сигаретным дымом. — Никто не думал, что в последний год обучения, всё закончится чередой убийств, твоим сумасшествием и обвинением Невермора в связи с криминалом.       Дым стелился сизыми кольцами между лампой на столе и низким потолком.       — Тогда я узнала, что Мортиша с детства поила тебя галлюциногенным средством, чтобы стимулировать у тебя подобие видений. Она хотела быть счастливой матерью, а стала палачом своему ребёнку, и поняла это, когда было уже поздно. Ты помнишь, они пытались тебя забрать из академии, но я не позволила — это было уже опасно, — произносится твёрдо. — А потом ты начала смотреть на меня по-особенному, и… — она делает неопределённый жест в воздухе, — я не могла оставить тебя во всем этом одну, потому что… Неважно, — она затягивается медленно, не стряхивая пепел с кончика сигареты, позволяет ему падать куда придется — на кипу бумаг с протоколами, на грязный линолеум, на белый халат. — У меня были надежды на Мексику, на антидот к настою из местных трав. Пока ты считала себя монстром, пыталась вспомнить что-то из детства, я искала в Мехико спасение, но так ничего и не нашла. К тому же, старуха решила благополучно убить тебя.       — Значит, ты попала тогда под горячую руку, — серьёзно заключает Аддамс и смотрит на туловище женщины. Туда, где за одеждой скрывается шрам от когтей. Уимс хмыкает и тянется к новой сигарете.       — После Мексики тебе стало хуже, а я не могла тебе помочь, потому что назревала война с Уилсоном, от которой я отвлеклась.       В комнате пахло гарью, потом и влажной тряпкой, которой когда-то пытались отмыть кровь с мебели. Каждый шелест протокола под локтем женщины отдавался в висках резким стуком. Девушка отвела взгляд, согласно кивнула и вдруг произнесла:       — Ты ведь знаешь, о чем я хочу спросить.       Лампа жужжала над столом, как рой назойливых пчёл. Её свет резал глаза, оставляя жёлтые пятна на склерах. Уэнсдей не торопила с рассказом — попросту знала, что человек напротив когда-нибудь решится на продолжение. Тишина ведь рано или поздно становится невыносимой.       — За год до твоего поступления по стране прошёлся слух, что все наши, — она особенно выделяет последнее слово, — академии будут закрыты, а изгои — запрещены. Каждый штат должен был решить самостоятельно, что с такой возможностью делать. Мне удалось оставить Невермор нетронутым, к тому же, Уокер был хорошим человеком — наивным, доверчивым, но хорошим. Это было неудобно некоторым из комитета, и его убрали, поставив вместо него Уилсона, — она ненадолго замолкает, чтобы спустя время вновь заговорить, более размерено. — Я знала, что он гадкий человек, но опасным долгое время не считала, манипулировала им, как куклой. Он заметно остерегался меня, пока… всё не стало сложнее.       Уэнсдей терпеливо ждала финала. Лицо перед ней было чужим — с четкими линиями, профессиональной сдержанностью. Только, когда женщина наклонялась, чтобы стряхнуть на пол пепел, в её глазах мелькало что-то родное.       — Энид начала вести себя странно, и это было предсказуемо: родители отказались платить за неё, потому что она так и не обратилась, — Лариса бросает скорый взгляд на девушку. — Но когда за неё внесли плату за последний курс обучения; когда она стала задерживаться в Джерико; когда про Уилсона начали ползти грязные слухи, я всё поняла, пусть и не до конца.       Аддамс, внимательно вслушиваясь в чужой голос, оглядывается, замечая в комнате допросов новые детали. Лампа с решётчатыми прутьями отбрасывает на пол чёткие тени, превращая каждую неровность линолеума в подозрительную вмятину. Но самое интересное скрывалось не в игре света, а в следах, разукрасивших стены: чуть левее двери — три потемневших, почти изящных багровых мазка, словно кто-то провёл малярной кистью вдоль.       — Я могла убрать Уилсона в самом начале. Подстроить его смерть было проще простого. Но, став хозяином Энид, он связал мне руки: умрёт он — умрёт она. А такую жертву я была не готова принести, — выпрямляется, делая паузу. — Я пыталась уследить за всем: за тобой, за монстром внутри Энид, за академией. Готовила план по устранению мэра, но Уилсон оказался быстрее и кровожаднее. Когда Энид… — признается Уимс и запрокидывает подбородок, не желая делиться своей неоплаканной болью. Уэнсдей понимающе кивает, сильнее сжимает колки в ладонях. — Он знал, что твоё заточение будет логичным в глазах других. Так и оказалось.       Женщина теперь не отводила от неё глаз.       — Уэнсдей, послушай, — она пододвигается ближе к ней, кладя ладонь на чужое запястье. — Твое заточение было несправедливым, но оно было необходимо, чтобы спрятать тебя от Уилсона в первую очередь. Да, ты можешь ненавидеть меня — я не раз тебя предупреждала об этом — но попробуй понять, — строго произносит она, сжимая пальцы на бледной коже. — Я просто пытаюсь спасти от него единственное, что у меня осталось.       — Я убью его, — серьёзно отзывается Аддамс, глядя в одну точку, и изумляется, когда слышит искренний смех, по которому она скучала больше всего.       — Ты очаровательна, — Лариса широко улыбается и приближается, выпуская дым в её сторону — тонкой струйкой, как будто пускает дымовую завесу между ними. — Во второй раз я не смогу вытащить тебя отсюда, — Уэнсдей хмурится, спеша задать вопрос, но перебивается женским голосом. — Сегодня ночью, в два часа. В конверте новые документы, билеты. Жильё оплачено, документы в вуз-мечты готовы — тебя будут ждать. Ты ведь хотела в Европу, верно? — язык соблазнительно проходится по верхней губе, и, когда сигаретный дым окончательно расходится в стороны, Аддамс хмыкает, видя перед собой лицо Уимс. Женщина вернула себе настоящий вид.       Между ними не было томных вздохов — только тихое, вымученное спокойствие, как после долгой дороги домой. Они больше не хотели возвращаться к смертям и протоколам; к ночам, в которые казалось, что утро не наступит никогда. Всё это оставалось позади — не потому, что забылось, а потому, что больше не имело смысла.       — Мы ещё встретимся? — спрашивает Аддамс и наклоняет голову чуть вбок. Женщина загадочно улыбается, пожимая плечами.       — Я должна остаться с Невермором.       Уэнсдей понятливо кивает.       И тогда Лариса приближает к себе её лицо и наклоняется ближе. Сапфиры в её глазах переливаются абстрактными фигурами калейдоскопа, подбадривают на пороге перемен. Красные губы находят чужие без спроса, сминают те в бережном касании. Истощение девушки ощущается даже на слизистой, отчего женщина надолго не задерживается.       Перед тем, как исчезнуть в темноте безлюдного коридора, она оглядывается и сквозь нежную улыбку шепчет:       — Береги себя.

***

      Холод. Он проникал под кожу, цеплялся за кости, высасывал последние капли тепла из истощённого организма. Камера была маленькой, как гроб, и так же безмолвной — только капли воды, падающие где-то в темноте, соединялись в неглубокую лужу. Они отмеряли время, будто часы, которые уже ничего не отсчитывали. Как таймер, для которого была заранее вычислена финальная комбинация цифр.       Разговор с Уимс внёс ясности, но не мог вернуть то, что у Аддамс было раньше. Она прижимается спиной к сырой стене, сжав колени руками. Белый конверт, спрятанный за пояс бесформенных брюк, неприятно щекочет поясницу, но вся Уэнсдей сейчас сосредоточена не на этом.       Глаза закрыты, но перед ними — не темнота одиночной камеры, в которую изредка просачивается свежий воздух. Перед ними — Энид. Где-то в глубине исхудавшего туловища, под гладкой поверхностью рёбер горела пустота — будто кто-то забрал с собой незаменимую частичку души, обрёк девушку на вечное небытие. Рана, которая не спрячется за плотными рубцами; шрамы, которые не станут красивее; швы, которые не скроются слоями одежды — теперь это было про неё, самую настоящую Уэнсдей Аддамс.       Энид не исчезала.       — Прости, что не успела, — Аддамс сползает по стене к полу. Мороз тут же хватается за бёдра, но девушка старательно делает вид, что так и должно быть.       Капля упала с потолка ей на шею, скатилась, как слеза.       — Тут спокойнее и не надо каждый месяц обновлять цвет волос, — задорно шепчет Энид и впопыхах набрасывает на шею сползший шарф. — Хватит ныть, нюня. У тебя вообще-то завтра тур по Европе.       Смех разлетается по воздуху вместе с пылью. Он звонкий и беспечный, будто всплеск солнечного света на воде. Силуэт Энид приближается к ней и садится рядом у стены. Уэнсдей сжимает веки сильнее, но образ всё равно не исчезает. Спустя несколько попыток остановить это своеобразное насилие над своей психикой, девушка сдаётся.       — У меня не осталось от тебя ничего, — беззвучно шепчет Уэнсдей и прячет лицо в коленях.       — Неправда, — фыркает девчонка, и кладёт ледяную ладонь на плечо подруги. — Альбом Тейлор Свифт две тысячи четырнадцатого года. Шестая песня по счёту, — она театрально прикладывает вторую руку ко лбу. — Детка, в этой песне вся я.       Смех, сорвавшийся с губ Аддамс, был как вихрь — безудержный, звонкий, подхватывающий и несущий за собой, будто ветер, сбежавший с зелёных холмов. Уэнсдей закинула голову назад, и её чёрные волосы рассыпались по плечам, будто крылья ворона. Она смеялась, сотрясаясь от хохота, но краем сознания цеплялась за бледное лицо Энид и невольно морщилась.       — Я скучаю, — неожиданно признаётся Аддамс и кладёт голову на синее плечо Синклер.       — Всё случилось так, как должно было, подруга, — тихо. — Мне в тот день карты Таро сказали, что денёк не очень будет, — отшучивается и толкает подругу вбок. — Я знаю, что бессмысленно говорить это, но… попробуй забыть всё, что случилось, и живи дальше. За нас двоих, Уэнс. За нас двоих.       Аддамс порывается облачить слова в правду; признаться в том, что девушка — самое светлое, что было в её мрачной жизни. Но когда она вновь открывает глаза, рядом располагается только кровать, лужа и надежда на то, что в другой реальности они с Энид хотя бы успели попрощаться.       

***

      Когда за спиной остаётся зона досмотра, Аддамс облегчённо выдыхает и покрепче сжимает лямку рюкзака. Жизнь, не остановившаяся за эти полгода ни на секунду, продолжает бурлить в каждой метре. Ноздри улавливают неповторимый запах скорого перелёта; аромат вернувшейся свободы. Она надевает наушники, тыкает по экрану, чтобы услышать ненавистный голос Тейлор Свифт, и вздрагивает, когда знакомая мелодия забегает в уши. Правая рука отводит телефон в сторону переднего кармана, но останавливается лёгкой вибрацией. И, когда Уэнсдей пробегается взглядом по уведомлению, её губы трогает мягкая улыбка:

7.20am,

«Хорошей дороги. Л.Уимс».