fear of

По слухам, Чимин был Хаято как сын. И плевать, что сыновей в нормальных семьях не трахают. В этом доме, где люди обобщали друг друга добросовестным словом «семья» нашлось место и инцесту, и отцеубийству. Тревожными ночами, когда дом пустел, а на другом конце города новоиспеченные братья вершили самосуд, еще толком не зная языка, Чимин терпел чужую исповедь, а Хаято любил его за то, что тот ему потакал. Помимо экстремального обаяния и "любви к экспериментам", Чимин успел проявить себя и с совершенно неожиданных сторон - неудобных, неудобоваримых. В чем-то даже опасных, обязанных насторожить. Его способности видеть ситуацию чужими глазами, расчетливо определять приоритеты и тонко чувствовать интересы семьи - в глазах других это находило терпение и уважение к благодарному смирению. Вдобавок ко всему, Чимин ни перед кем чрезмерно не выслуживался, оставаясь в меру своенравным. Это выглядело вполне искренне. Это было удобно. Неудобно было, еще подростком вырвавшись из одного рабства, угодить в другое, выбраться из которого практически невозможно. Неудобно было терпеть сорванное зло и ловить на себе взгляды за общим столом. Перебираться к себе в комнату под утро, чтобы соблюдать приличия, хотя все прекрасно обо всем догадывались. Неудобен был запрет и шагу ступить без разрешения, приказ оборвать все связи... К прежнему главе мало кто испытывал искреннюю привязанность, однако превзойти его в делах и не разграбить нажитый авторитет семьи представлялось едва ли возможным. В клане были и есть кандидатуры получше, но эти кандидатуры получше вряд ли пошли бы на свержение Хаято добровольно. Такая власть не может не отразиться на разуме, на самоконтроле. Чимин часто спрашивал себя - вдруг Хаято просто сошел с ума, спятил, и с самого начала знал и видел Чимина насквозь, приметил его дурной нрав и вспыльчивость, его внутренний огонь и упрямство, жадность до внимания и признания, которых не хватало в детстве? Вполне возможно, он осознавал, что, закаляя Чимина морально — раз за разом провоцируя, держа на страхе и истязая, — только делает его сильнее, неуправляемее. Как самонадеянный дрессировщик, приручивший детеныша зверя, и в один роковой день послуживший для него обедом, потому что на большее уже не годился. Хаято пригрел змею на груди; привел в дом собственную смерть. Кормил, лелеял ее, ненавидел и обожал, и в один прекрасный момент спустил с поводка. И все, что теперь расхлебывает Чимин – это маленькая-большая месть. Прощальный подарок из ада. Хотя, возможно, домыслы… Всего лишь способ сбежать от чувства вины и навязчивых, разрывающих на части вопросов к себе. В любом случае, сегодня предстоит испытать пределы собственных фантазии и красноречия и выжать из них максимум, желательно, не приправляя словарные изыски дешевым огнестрельным пафосом, с которым Чимин себя успокаивает, стоя перед зеркалом: Ты уложил их босса, парень, с одного удара, остальные семь — фигня, подстраховка. Ты парой ударов его уничтожил, а теперь не можешь завязать сраный галстук? Чимин чертыхается, сбрасывая с себя галстук-змею, смотрит на себя, глаза в глаза, если точнее — в левый, он всегда смотрит только в левый. Сейчас — с ненавистью, с пренебрежением. Еще раз: Ты уложил их босса в одиночку, парень, что они могут, стоя перед тобой? Чимин матерится — галстук лег изнанкой вверх и перекрутился под воротником. Еще раз: Ты уложил их босса в одиночку, слышишь? Это не кто-то сделал, это ТЫ сделал. Узел кривой, с таким узлом он похож на ученика средней школы. Еще раз: Ты уложил его. Ты его уничтожил. Ты убил их отца — и едва войдешь в зал совета, как тебе пустят пулю в лоб, все двенадцать человек, все двенадцать пуль, никто не узнает в тебе — тебя, да от твоего лица толком ничего не останется. Но это фигня, просто подстраховка — ощущаются, наверняка, первые две-три, те, что ты заслужил, те что ты… — Нужна помощь? Помощь приходит из ниоткуда, и, как всегда — в одном-единственном лице. Какую из мыслей Намджун услышал? Или он слышал их все? Довольно трогательное наблюдение: Намджун не сможет помочь с галстуком, если развернуться к нему лицом. Возможно, кроме Чимина помогать завязывать галстуки ему больше некому. Наблюдая в зеркале за его руками, Чимин в панике представляет, как входит в зал. Затем, обязательно, случается что-то странное — он запинается о ковер или ступеньку, или выясняется, что он опоздал. Или пришел слишком рано. Сегодня точно четверг? Без десяти шесть? Часы точно идут? Чимин прислоняет их к уху, потому что секундной стрелки там нет. Тикают. Одним смерти подобным сценарием меньше. Взгляды ненадолго пересекаются. Намджун отрывает свой от галстука, а Чимин не может выдержать и секунды. Снова смотрит на себя, всматривается в лицо, пытаясь придать ему такой же спокойный и собранный вид. Он очень хочет хоть что-нибудь сказать, или, скорее, попросить сказать что-то Намджуна, но вот — мгновение, — и безукоризненный узел уже затянут под воротником, и нет больше оправдания задерживаться к ужину. Оправдания нет, но Намджун остается позади. Чимин глотает вязкую слюну. — Я не хотел этого. Намджун молчит. — Я не хотел… — пересохшие губы слипаются, отказывая словам. — Чтобы так было. Я все искал время, чтобы сказать тебе, потому что ты был так занят… Мне действительно жаль. Как бы ты не относился к Хаято, мне правда жаль, что я втянул тебя в этот кошмар. Понимающе прикрыв глаза, Намджун едва заметно кивает. Чимин ничего о нем не знает. Совершенно его не понимает, но этот простой жест кажется искренним, знающим. — Я, в свою очередь, сделаю все, что от меня зависит, — проговаривает Намджун, глядя в глаза. Чимин судорожно вздыхает и трогает галстук. Напрасно, ведь узел идеален. — Уже пора? — Пора. — Я выйду через минуту. Вежливо поклонившись, Намджун оставляет его наедине со своими страхами.

◈◈◈

Все наверняка уже собрались. Никаких сомнений, что все собрались, Чимин опаздывает на две минуты, затормозив перед дверьми. Он трогает галстук — снова напрасно, ведь его завязывал Намджун. Проверяет часы — уже три минуты. Репетирует взгляд. Осанку. Опускать взгляд, но не голову. Не голову, ни в коем случае. Он несколько раз прочищает горло, дергает пиджак вниз. И, наконец, толкает дверь в сторону. Свет в зале приглушен, зациклиться особенно не на чем. Люстра острыми тенями выхватывает ровно столько, сколько нужно — овальный стол на двенадцать человек, одиннадцать из которых уже заняли свои места. По левую и правую стороны, в тени, едва заметны два силуэта — близнецы, командующие армией. Погодки, если точнее, но близнецы — имя, закрепившееся ради удобства, потому что никто обычно не говорит о Юнги или Юнджи по-отдельности, воспринимая их как нечто единоличное. Люди за столом — живые легенды. Все эти мужчины и женщины – каждый в городе про них хоть раз слышал. Не мог не слышать. Все эти люди, которых воспринимают как киноперсонажей, как выдуманных героев, — они настоящие. У каждого есть лицо и имя. Семья, официальная работа и досье арестов. Все эти мужчины и женщины — они здесь. Чимин опускает взгляд всего на пару секунд, чтобы преодолеть расстояние до своего места во главе стола. Небольшой ритуал приветствия, короткий поклон и отзыв помощника сдержанным жестом. Намджун — прямо по левую руку. Это хорошо, это успокаивает. Чимин желает всем приятной трапезы, слегка понизив голос. Атмосфера не такая уж напряженная — по правую сторону между двумя членами семьи завязывается беседа в полголоса. К ним присоединяется заведующий бухгалтерией, затем юридический советник. Чимин про себя облегченно вздыхает и тянется за бутылкой соджу, обращая пригласительную улыбку пожилой советнице, как вдруг стол сотрясает чей-то удар раскрытой ладони. Старушка вздрагивает. Разговоры стихают. Чимин переводит взгляд на Сэдео-сана, чья правая рука теперь находится в беспокойстве. — С каких пор семья и совет стали настолько слепы? — проговаривает он сквозь зубы, смыкая ладонь в кулак. — Уверен, каждый за этим столом знает, что случилось на самом деле. И какое место этот безродный корейский мальчишка здесь занимал! Я не собираюсь терпеть этот позор! Наш клан… Юнги, стоящий в тени, взводит курок с характерным раскатистым щелчком. По телу разливается тепло. Нужно как-то среагировать. — Не стоит, Юнги-сан, — Чимин направляет взгляд в темноту — это благодарный посыл. — Пусть продолжит. — Наш клан, — надо же, этот козел действительно находит в себе силы продолжить. — На протяжении сорока семи лет чтил традиции наследования, и никогда еще власть не была присвоена таким мерзким, таким подлым способом! — Сэдео-сан, — неожиданно резко вступает юридический советник. — Сомневаться в верности решения нашего прежнего господина, значит осквернить его память. Неважно, что им двигало в принятии этого решения, совет обязан… — Я говорю не об этом! А жаль. Было бы интересно посмотреть, как Сэдео перекосит, поделись Чимин секретами обольщения высокопоставленных людей. Но о таком за столом не принято. — Осмелюсь вас прервать, — ровно произносит Намджун, и Чимин мысленно молится на его безукоризненную память. — В тысяча девятьсот семьдесят шестом оябун Макото Тори отправил своего предшественника на тот свет, вынашивая блестящую стратегию развития, которую не поддерживал совет. На первом же заседании не обошлось без жертв, но на сегодняшний день можно смело утверждать, что это стало ключевым поворотом успеха и влияния нашей семьи. Клан достиг лидирующих позиций, и, если вы помните, нам даже удалось побороться за верховенство организованной преступности в стране. — Я помню больше, чем все вы вместе взятые, — шипит Сэдео, на мгновение перенаправив свое пренебрежение на Намджуна. — Я люблю этот совет больше собственных детей. И не позволю, — он переводит взгляд на Чимина. — Не позволю какой-то распутной полукровке называть себя нашим господином! Повисшая пауза множится до невероятных размеров. Какой-то неправильный прилив адреналина, раз Чимин нарочно удерживает зрительный контакт, прежде чем взяться за стальные палочки и медленно развернуть их из салфетки. Полукровка. Вот умора. У Чимина вообще нет японских кровей. — Спасибо, Сэдео-сан, — он не отказывает себе в мимолетной улыбке. — Я ценю вашу искренность. Присутствующие, следуя примеру, неуверенно тянутся за приборами. Разговор не окончен — это чувствуют все, и от этого наэлектризованнее молчание, сильнее желание поторопить события. Чимин подмечает это в мельчайших телодвижениях подчиненных, но сам старается придать себе вид максимально непринужденный и отстраненный. Концентрируется на рассматривании гребешков в розоватом бульоне. Хоть бы не налажать с именами, боже, хоть бы не налажать. — И кстати, раз уж мы опустились до таких разговоров, — (вдруг) произносит Чимин, с набитым гребешками ртом. — Как поживает Сатору-сан? Кто-то задевает палочками край тарелки. Занятный факт — это не Сэдео-сан. — Знаете, Хаято много чего успел мне рассказать. И в то время, как он ждал нужного момента, чтобы этим воспользоваться… — Чимин прерывается, проглотив особенно большой кусок. — Я имею в виду... в этом наше различие. С гораздо большим нетерпением, чем вы можете себе представить, я буду ждать нашего знакомства с названной госпожой. Сэдео опускает взгляд в центр стола, и, боже, чего только в нем нет. В какой-то момент Чимин даже боится переборщить с театральностью угрозы в голосе из-за ликования, что до краев затапливает грудь чем-то тепло-колючим. — Вы уверены, что он, этот момент, еще не настал, Сэдео-сан? — спрашивает он почти безразлично. — Не понимаю, о ком вы, — выдавливает советник. — Я о двух складах в южном порту, — все-таки понижает голос Чимин, теряя терпение. Страх в глазах, обращенных на него, придает сил, и уже сложно остановиться. — И об информаторе из группировки Тридцати трех... Как же ее зовут, Хитори, Химори… Да, кажется, это ее настоящее имя. Тяжело, должно быть, воспитывать сына. Скрывать, что он от другого. Хитори, вот придурок… Назвал его любовницу национальной головоломкой. Руки потряхивает от избытка эмоций. Чимин хватает салфетку чтобы их утереть. — Хаято-сан вами очень дорожил. Закрывал на все это глаза, видимо его трогала история с мальчиком, — Чимин утирает краешком рот и раздосадовано вздыхает. — А вот меня дети нисколько не умиляют. Я вижу здесь только предательство, расточительство казны и несанкционированное управление, Сэдео-сан. Тишина в зале становится густой, как смола. Все взгляды обращены к Сэдео. Старик бледнеет на глазах, его кулаки на столе сжаты так, что белеют костяшки. Он пытается найти опору, но Чимин не дает ему и секунды. — Но это, Сэдео-сан, — продолжает Чимин, и его голос становится тихим, почти ласковым, отчего по спине у присутствующих пробегает холодок. — Это всего лишь бизнес. Ваши глупость и жадность. Безусловно, наказуемые, но... поправимые. Есть кое-что похуже. Чимин откидывается на спинку кресла, делая вид, что раздумывает. Внутри же все кричит, рвется наружу горячим кислотным потоком. Чимин пробует поймать взгляд Намджуна, но тот смотрит в свои бумаги, отрываясь лишь на мгновение. Лицо — непроницаемая маска. — Видите ли, — произносит, наконец, Чимин, водя кончиком стальной палочки по краю своей тарелки, издавая тонкий, пилящий звук, — У меня прекрасная память. И я помню один вечер... На вилле Хаято в Одаваре. Было шумно, много гостей. И один из них, очень уважаемый, пил слишком много сётю. И разоткровенничался. Чимин поднимает глаза и смотрит в упор на Сэдео. В глазах старика уже нет гнева. В них чистый, животный ужас. Он понял. — Он рассказывал, — медленно, растягивая слова, продолжает Чимин, — как двадцать лет назад один амбициозный молодой кобун, желая выслужиться перед тогдашним оябуном Макото Тори, организовал... Как бы это помягче... Несчастный случай. Для жены своего собственного симпан, которая слишком много болтала с полицией о делах семьи. Пожар. Очень трагично. Погибли женщина и ее маленькая дочь. А симпан после этого совсем сдал, отошел от дел. И место рядом с оябуном освободилось для верного молодого советника. В зале воцаряется гробовая тишина. Даже близнецы в тени, кажется, перестают дышать. Это был не компромат. Это было ко-тен — предательство внутри семьи, отцеубийство в духовном смысле, самый страшный грех. — Он плакал, тот пьяный гость, — голос Чимина стал шепотом, который был слышен каждому. — Вспоминал лицо той девочки. Ему было очень стыдно. А знаете, что самое смешное? Он был так пьян, что принял меня... За одну из декораций. За красивое лицо, которое ничего не понимает и забудет следующим утром. Но я все понял, Сэдео-сан. Я все запомнил дословно. Чимин медленно поднимается, в то время как все присутствующие замирают в ожидании. Он обходит стол и останавливается прямо за креслом Сэдео. Старик не оборачивается, он смотрит перед собой в пустоту, его тело обмякло. — Вы говорили о традициях, о позоре, — произносит Чимин в гробовой тишине. — О мерзких способах захвата власти, — он кладет руку на спинку кресла Сэдео, и тот вздрагивает, как от удара током. — Но что может быть более мерзким, чем возведение своего благополучия на костях семьи? На костях своего брата? Чимин ловит через стол взгляд Намджуна и видит, как он едва заметно склоняет голову в ответ. — В нашем клане, — продолжает Чимин, и в его громком голосе уже совершенно точно звучит не истерика, а ледяная, безличная власть, — многие традиции забыты. Но все же есть одна, которая может очистить скверну. Он посылает взгляд одному из младших слуг, стоящих у стены. Тот, побледнев, выходит, и через минуту возвращается, неся на бархатной подушке небольшую, старую деревянную шкатулку. Чимин принимает ее, отпирая крошечный замок. Внутри, на черном шелке, лежит старинная керамическая чаша для сакэ. Та самая, простая и грубая, из которой пили при заключении самых первых союзов клана, хранящаяся как реликвия. Все в зале замирают, понимая, что сейчас произойдет. Хамон. Разрыв обета. Изгнание через уничтожение самой связи. Чимин берет чашу — клятву верности до смерти — в руки. Он подходит к Сэдео, который, кажется, превращается в камень. — Сэдео-сан, вы своими действиями растоптали клятву крови и верности. Вы больше не наш брат. Ваше имя — пепел. Ваша память — позор. Чимин поднимает чашу высоко на уровень глаз, и все присутствующие вжимаются в кресла в ожидании гула разбивающейся керамики, символической смерти. Просто сделай это. Урони, будто случайно, почти элегантно. Или с силой разбей, разбей ее, разбей в дребезги. Мускулы на руке напрягаются до дрожи. Сэдео зажмуривается, и это крошечное движение — признание, капитуляция — вдруг обрывает петлю безумия. Истерика отступает, оставляя после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Белый шум. Ничего не происходит. Чимин медленно, очень медленно опускает руку. Движение дается с трудом, будто чаша весит тонну, а кости превратились в свинец. Он возвращает реликвию обратно на бархатную подушку, и этот жест такой тихий, такой неокончательный, что в зале кто-то непроизвольно ахает. Чимин поворачивается к столу, к одиннадцати парам шокированных глаз, в которых застыл уже не страх, а полное недоумение: Что? Что он делает? — Но я, — говорит Чимин тихо, и голос на этот раз его собственный, сорванный от напряжения. — Не Хаято. И не Макото Тори. Я не верю, что скверну можно смыть кровью или разбитой глиной. Он должен закончить. Сейчас. Пока его не вырвало прямо здесь, на полированный паркет. Чимин возвращается к своему месту во главе стола, — стук каблуков разносится по залу, как отсчет секундной стрелки. Идиот. Тряпка. Слабак. Руки находят опору в холодном дереве стола, и он чуть склоняется, цепляясь взглядом за лица, пытаясь вбить в них слова, пока они еще слушают, пока не опомнились: — Традиция гласит — разбить чашу и вычеркнуть имя из всех списков. Это легко — выбросить человека, как мусор. Но наш клан слаб. Мы теряем людей, территорию, уважение. Под пристальным взглядом наших врагов мы не можем позволить себе просто лишиться того, кто сорок семь лет служил этой семье. Даже предателя. Чимин поворачивает голову к Сэдео. Старик не двигается. Кажется, не дышит. В его взгляде пустота глубже, чем та, что зияет сейчас в Чимине. И эта сцена — этой пустоты, этого живого трупа — вдруг придает последний, отчаянный импульс. — Вы хотели сохранить лицо, Сэдео-сан? — голос Чимина становится резким. — Вы его потеряли. Навсегда. И дальше он выпаливает условия, быстро, четко, как заученный наизусть урок, который вот-вот забудется: — С сегодняшнего дня вы лишаетесь голоса в совете. Лишаетесь всех доходов с порта, всех своих людей. Они перейдут под непосредственное управление Намджуна-сана. Вы остаетесь в семье как призрак. Как напоминание. Каждый день, глядя на вас, все здесь будут помнить цену предательства, — каждое слово — гвоздь в крышку гроба. — И каждый день вы будете помнить, что ваша жизнь — это не моя милость. Это моя логика. Вы принесете больше пользы в виде живого позора, чем мертвой легенды. Чимин садится. Руки под столом сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя влажные полумесяцы. Дрожь проходит через все тело, мелкая, неконтролируемая, как в лихорадке. Хочется закричать. Хочется, чтобы все исчезло. — Это мое решение, — звучит его голос, и он удивляется, как он еще может звучать твердо, когда внутри все разбито вдребезги. —Цифровой хамон уже совершился. Ваши профили в наших системах заблокированы, доступы аннулированы. Вы существуете только в этой комнате, как тень. Голова гудит, адреналин никак не хочет отступать от осознания – Чимин только что не просто победил врага. Он изобрел новое наказание. — Если кто-то имеет иное мнение или желает обменяться откровениями... — он обводит взглядом стол, и взгляд этот скользит, не задерживаясь, потому что если задержать — увидишь осуждение, насмешку, страх, и тогда сорвешься, — Сейчас самое время высказаться. Никто не произносит ни звука. Даже самые ярые сторонники Сэдео смотрят в тарелки. Жестокость Хаято для совета была бы предсказуема. А это... Это неизвестность. Милость, оказавшаяся калькой с жестокости. Страшнее в тысячу раз. — Тогда, — произносит Чимин, снова беря в руки палочки, — продолжим ужин. Минори-сан, вы говорили о Сибуе? Сэдео, сидя на своем месте, действительно больше напоминает тень — с пустым, неподвижным взглядом в нетронутую тарелку. Его не изгнали физически. Но он только что пережил социальную и цифровую смерть при жизни. И все присутствующие поняли — новому оябуну не нужны ритуалы прошлого. У него есть нечто более действенное: его собственная, не знающая покоя, истерзанная психика, вывернутая наизнанку и выставленная напоказ как оружие. И все, от Намджуна до последнего советника, теперь понимают это.

◈◈◈

Гири — верность, благодарность и моральный долг. Чимин подставляет лицо под кран с холодной водой. В голове эти слова звучат как мантра. Ниндзё — щедрость и сострадание к слабым и обездоленным. Тошнота больше не подкатывает, но опустевший желудок болезненно ноет. Социальный престиж, воинская доблесть в сочетании с состраданием и щедростью. Живой позор. Экономия ресурсов… Слова, которые он бросил в лицо Сэдео и всему совету, теперь отдаются в его собственной голове пустым, металлическим эхом. Чимин подносит прохладные, мокрые ладони к лицу — кажется, что они смердят дымом сигар, дорогим парфюмом и подспудным, едким страхом, который исходил от каждого, кто был в том зале. И от него самого. Он не слышит, как открывается потайная дверь смежного кабинета. Чувствует только легкое движение воздуха, изменение давления в комнате. И тут же — знакомый, едва уловимый запах старой бумаги, сухого чернильного карандаша и чего-то неуловимо чистого, как снег за городом. Намджун. Чимин не оборачивается, знает, что тот стоит на привычном месте — в трех шагах слева, у высокого книжного шкафа. — Его увезли, — голос Намджуна ровный, констатирующий, будто он докладывает о погоде. — Не сопротивлялся. Смотрел в одну точку. Чимин кивает, все еще глядя в свои ладони. В пересохших трещинках кожи между пальцами застыли микроскопические бурые точки. Не кровь. Соус. Просто соус. — Медицинский осмотр проведут завтра утром, — продолжает Намджун. — Формальность. Но необходимая. — Зачем? — наконец выдавливает из себя Чимин. Голос чужой, сиплый. — Чтобы убедиться, что сердце еще бьется? Оно бьется, Намджун. Мы все слышали, как оно трепыхалось, словно птица в клетке. Он наконец опускает руки и поворачивается. С волос капает. Полотенце свисает с плеча. — Контроль, — просто говорит Намджун. — Показатель того, что о его... Состоянии — заботятся. Что он остается под наблюдением. Это важнее самого наказания. Чимин медленно подходит к столу, тяжело опускается в кресло. Он откидывает голову назад, уставившись в потолок, в сложный узор темного дерева, который двоится в глазах от усталости. — Они думают, что это твоя разведка, — говорит Чимин. — Твой план. Что ты подсунул мне эту историю, как туз из рукава. — Это логично, — соглашается Намджун. Его шаги по ковру бесшумны. Он останавливается напротив стола. — Моя репутация этому способствует. Использовать ее — рационально. И дабы снять напряжение, добавляет на родном для них языке с легким акцентом, преувеличенно официально: — Вы отлично справились, господин. Чимин фыркает с легкой улыбкой. Наконец можно избавиться от неудобного пиджака с галстуком. — Строить из себя хер-знает-кого на публику — это я умею, — невесело усмехается он. Приятно видеть Намджуна в хорошем расположении духа. Иной раз — он будто ожившая фигура японской анимации: загадочное воплощение серой морали, гипертрофированный, утрированный, даже внешне. Разве существует в природе такая частичная седина, чтобы в одной-единственной белоснежной пряди увековечить мгновение, о котором лучше и не знать никому? Сколько Чимин не допытывался о его прошлом, преследуя цель скорее польстить интересом или смутить, нежели добыть информацию, тот умело обходил вопросы, возвращая беседу к интересующей теме. Будь то японская фонетика, письменность, политика или история. Через его педагогический конвейер прошли все подающие надежды члены клана, но как здесь оказался он сам — никто будто и не помнит. Большинство молодых подчиненных, находящихся на низшей ступени их организации — выходцы из семей низкооплачиваемых рабочих или безработных. Многие не имеют даже школьного образования. Как говорил Хаято — «кто, кроме нас, в нашем обществе может дать равные возможности юношам вроде тебя, без образования, без денег, без семьи?». Несмотря на то, что этнических корейцев к клану прибавлялось с каждым годом все больше, Намджун не делал поблажек даже тем, кто и двух слов связать не мог по-японски. И лишь с Чимином позволял и позволяет себе неловкий акцент и паузы в позабывшихся словах. Очень хочется надеяться, не потому, что Чимин безнадежный ученик. — Нелегко будет убедить семью в своем авторитете, — проговаривает Намджун. — Хаято уважали и ценили как руководителя, и едва ли кто-то рад такому неожиданному стечению событий. Чимин безысходно кивает, абсолютно не имея никакого плана на этот счет. Теперь его же семья будет точить на него ножи, пока он их сам не задавит, не уничтожит. А если все будут против, то… — Их это напугало? — Чимин прикрывает глаза, зная, что взгляд выдаст собственный страх. Следует пауза. Непривычно долгая для Намджуна. — Они боятся не вашего гнева, — наконец звучит ответ. — А вашего ума. И милосердия... Которое оказалось стратегией. Чимин резко открывает глаза. «Милосердие». То самое слово, которое он сам мысленно отверг. — Это не милосердие, — шепчет он, глядя прямо на Намджуна. — Ты же сам сказал. Экономия. Инструмент. Намджун медленно, почти с трудом, отводит взгляд в окно, на первые огни ночного города. — Я сказал то, что должен был, — его голос становится тише. — То, что логично в устах сайко-комон, — он снова поверачивается к Чимину. — Но это был ваш выбор. И это сделало вас оябуном больше, чем любое завещание Хаято. В комнате снова повисает тишина, но теперь иного качества. Натянутая, как струна. Чимин не понимает, откуда у Намджуна взялась такая вера в него. Ведь его, Чимина, жажда мести, его больное представление о верности и подчинении, его неспособность справиться со своими прошлыми травмами — все это сказалось на нем и привело к непоправимому. И сейчас его голова — настоящий сумасшедший дом, полный нежеланных гостей. Где найти в себе силы? Здравомыслие, справедливость? — Я боюсь, что… Что все выйдет из-под контроля, — проговаривает Чимин. — Что я буду держать их на страхе. Это чувство… От того, как Сэдео-сан смотрел на меня, страх в его глазах… Намджун едва заметно хмурится, и Чимину отчаянно хочется, чтобы он его понял. Развеял страх не только перед врагами, но и перед этой непоколебимой, необъяснимой верой, которую он видит в глазах советника. — Ты справишься, — говорит Намджун и в его пренебрежении субординацией и взгляде сквозит что-то глубоко личное, спрятанное обычно за километрами ледяного разума. — Потому что на этот раз будешь не один. Мурашки пробегают по всему телу Чимина. Он не может не спросить себя, что заставляет Намджуна оставаться здесь. Он может в любое время снять свой деловой костюм и кожаные перчатки, жить нормальной жизнью, о которой Чимин всегда мечтал. У него достаточно денег, чтобы эмигрировать куда-нибудь подальше, где никто не сможет до него добраться, даже Чимин. — Никто не захочет по собственной воле выйти из клана, — убеждает Намджун. — Им либо придется смириться, либо… — Убить меня. Намджун смотрит Чимину в глаза. — Ты не допустишь, чтобы возникла такая необходимость, — говорит он наконец, и в его словах нет ни капли сомнения. Чимин опускает взгляд на свои руки. — Что станет с подчиненными Сэдео-сана? — с сомнением спрашивает он, и Намджун понимает, с какой целью. — Его фракция обезглавлена. Остальные будут думать. А мы — работать. Отчеты по порту и контакты его людей уже подготовлены, — он слегка кивает на папки, лежащие на краю стола. Чимин смотрит на эти папки — горы бумаг, цифр, чужих судеб. Новые инструменты. Новая ноша. — Я понятия не имею, что с этим делать, — признается он с облегчением, которого сам от себя не ожидал. — Никогда не... Не управлял ничем, кроме собственного страха. Впервые за вечер уголок губ Намджуна дрогнул. Не в улыбку, в нечто большее и сложное. — Никто не знает, пока не начнет, — говорит он. — Но вы научились слушать. И запоминать. Это уже половина дела. Чимин вздыхает, проводя ладонью по лицу. Берет верхнюю папку из стопки, стараясь сосредоточиться на изложенном в досье. — Представьте, что это очередное задание, сочинение для меня, — говорит Намджун. — Только не про праздник сакуры, а про… — он щурится, изгибая шею и заглядывая в отчет, и жмет плечами. — Про положительное влияние на развитие банков-партнеров путем расширения международной торговли. — Беру свои слова о твоих отстойных заданиях назад, — фыркает Чимин. Едва он сосредотачивает внимание на бумагах, как словно сама судьба, желая проверить их с Намджуном новую, хрупкую связь на прочность, вдруг стучится в дверь кабинета осторожным, почтительным стуком. Бога ради. Звук возвращает обоих в реальность отчетов и ролей, которые они обязаны играть. Чимин вздрагивает, быстро утирает глаза тыльной стороной ладони, выпрямляясь в кресле. — Д-да? — отзывается он, и голос снова, с усилием, обретает твердость. Дверь приоткрывается. — Коджи-сан, господин, — докладывает голос из-за нее. — Войдите. В кабинет робко входит младший советник. Коджи-сан бледен, его глаза бегают от Чимина к неподвижной фигуре Намджуна у окна и обратно. Он кажется еще более потерянным, чем Чимин чувствует себя внутри. — Вы хотели меня видеть, господин? — тихо спрашивает Коджи, замирая в почтительном поклоне. Чимин окидывает взглядом его фигуру почти сочувствующе. Этого испуганного человека с больной матерью, еще один винтик в огромной, бездушной машине клана. И вдруг, сквозь туман собственной неуверенности и усталости, к нему возвращается тот самый холодный, сторонний взгляд, которым он пользуется, чтобы видеть чужими глазами. И на сей раз он видит не просто подчиненного — он видит рычаг. Маленький, но точный. Акцию щедрости, которая сработает лучше любой угрозы. Он ловит взгляд Намджуна, и они переглядываются уже без всяких сигналов, думая одинаково. — Да, Коджи-сан, — обращается к младшему советнику Чимин, и его голос звучит спокойно, почти тепло. Он встает, обходя стол, не для устрашения, а чтобы сократить дистанцию. — До меня дошли слухи, что ваша мать тяжело больна. Коджи замирает, раскрыв в безмолвии рот. Его глаза округляются от ужаса — не от гнева начальства, а от того, что его слабость, его главная боль, известна новому, непредсказуемому оябуну. — Мы возьмем ее больничные расходы на себя, — продолжает Чимин, делая паузу, чтобы слова обрели соответствующий вес. — Все. От первой консультации до лучшего специалиста и реабилитации. Вы можете взять пару дней отдыха. Вернуться к привычной жизни. Быть с ней. Коджи моргает, его губы дрожат. Он беспомощно переводил взгляд с Чимина на Намджуна и обратно, будто ища подвох в этом неожиданном спасении. — Г-господин, я безмерно благодарен, но не могу принять такую... Такую щедрость... Я ничем не заслужил... Чимин мягко, но решительно поднимает руку, останавливая его. — Мы семья, — произносит он, и это слово в свете всего, что произошло сегодня, звучит не как лицемерная формула, а как тяжелый, неоспоримый факт. — И обязаны помогать друг другу. Он посылает короткий, но выразительный взгляд Намджуну. Видеть одобрение в его глазах — это что-то невероятное. Коджи, не в силах вымолвить ни слова, лишь низко, до земли склоняется в поклоне, плечи его слегка трясутся. — Я оправдаю ваше доверие, господин! Когда он выходит, за ним словно уносится часть гнетущей тяжести вечера. Чимин снова остаетя наедине с Намджуном. Но теперь тишина между ними другая — не пустая, а наполненная невысказанным соглашением. Стратегией, построенной не только на страхе, но и на этой странной, новой для них обоих валюте — избирательной, разумной человечности.