fear of

Дождь начинается еще под утро. Он сопровождает Чимина весь день — обрушивается на бронированные стекла джипа не каплями, а целыми пригоршнями воды. Чимин, возвращаясь в автомобиль с минувшей аудиенции, едва сдерживает порыв оттолкнуть почтительно подставленный зонт. Так бы и остался под этим потоком, смывающим любое притворство. Впустил бы его внутрь, позволил бы затопить все — и салон, и мысли. К вечеру, на подъезде к Сибуе, он настолько измотан, что кажется, будто призраки ночного города и вспышки неона следуют попятам. В проносящихся мимо тихих улочках мерещатся яркие всполохи света; в лицах — показное неодобрение. В салоне идеальный микроклимат, привычно сухо, свежо и пахнет кожей и кофе. Под аккомпанемент стихии звучит светлая, лиричная скрипка и мягкие аккорды клавиш. В точности, как всегда. Вот только стекла не запотевают от чужого похмелья и нет надобности контролировать свое пренебрежение. Несмотря на долгий путь обратно, Чимин не спит. Гипнотизирует в затемненном стекле собственное отражение, утопая в черноте зрачков, которая растекается, затягивает в бездну, отнимая свет, контуры, подобие... Так, что вскоре остается лишь большое, непроглядное слепое пятно во все поле зрения, как колодец в забытом склепе. Чимин прикрывает глаза, но это не помогает — на внутренней стороне век играет другой фильм: лица совета в общем зале. Не те, искаженные страхом и осознанием, какими они был в конце. А те, каким было лицо Сэдео до подкосившего его репутацию откровения: надменные, преисполненные праведного гнева. Безродный корейский мальчишка. Слова обжигают легкие, словно кислота. Чимин старается сосредоточиться на реальных звуках, которые его окружают, но это не помогает. Вместо этого — еще один голос. Тише, глубже и ближе. Насмешливый, знакомый до боли в груди. Голос, который теперь существует только в его голове, но сейчас звучит с ужасающей ясностью, как будто Хаято сидит рядом с ним на заднем сиденье, развалившись с сигарой в зубах. — Ну что, дорогой? Утомился? А ведь это только разминка. Они будут грызть тебя по кусочкам. Мелко, неторопливо... Пока от тебя не останется мокрое кровавое месиво на этом красивом кожаном кресле… Чимин дергается, ударяясь локтем о дверцу. Сердце колотится, загоняя в виски адреналиновую пену. Он оглядывается. Позади — только пустота, бар, встроенный в панель, и тень водителя за перегородкой. Никого. Галлюцинация. Просто усталость. Но послезвучие настолько реальное, что Чимин чувствует во рту привкус дорогого табака, смешанный с дорогим виски. Привкус Хаято. Его телефон — новый, с шифрованием, который вручил Намджун, — лежит на сиденье. Изредка вибрирует не звонками, а сериями коротких, безличных сообщений. Отчеты. Запросы. Извещения о «несогласованной активности» на периферии их территории. Каждое сообщение — маленькая игла, вонзающаяся в уже натянутую до предела мембрану его внимания. 18:07. Склад №3 в порту, несанкционированная погрузка. Группа бывших людей Сэдео. Юнджи почти на месте. 18:22. Юридический отдел запрашивает подпись по сделке с банком Хаан. Срочно. 19:40. Советник Минори выражает «озабоченность» задержкой решений по району Камакура. Чимин ослабляет галстук, прежде чем отправить очередной сухой, лаконичный ответ. За эти три дня он понял одну вещь: власть — это не приказы, которые отдают. Это тишина, которая наступает после. Тишина, которую он теперь должен научиться заполнять. Машина плавно тормозит у непроницаемого высокого ограждения. Дверь со стороны водителя открывается, из-за руля выходит Юнги. Дождь тут же серебрит его черные волосы и плечи. Лицо, обычно бесстрастное, как маска самурая, сегодня напряжено. В уголках глаз — та самая жесткая собранность, которая появляется перед боем. Он обходит машину и открывает дверь для Чимина, подставив под потоки воды массивный черный зонт. — Господин, — голос Юнги низкий и резкий, как удар ребром ладони. Ни намека на ту почтительную мягкость, которую иногда позволяет себе его сестра. — Юнджи на месте? — автоматически интересуется Чимин, выходя под зонт и чувствуя, как холодная влага тут же обволакивает его лицо. — На верхнем этаже. Проверяет периметр, — чеканит Юнги, непрерывно сканируя улицу, крыши, окна напротив. Юнги сопровождает его от ворот до самых дверей особняка, подстраиваясь под чужой темп, и на мгновение останавливается, пропуская Чимина вперед под крышу. — Советник Ким ждет вас в переговорной, —  произносит Юнги, и Чимин на мгновение видит в нем не просто исполнение долга. Профессиональную оценку риска. Чимин как фактор угрозы… или слабое звено? — И… прибыла доставка, — произносит Юнги. — Какая доставка? — Чимин пытается вложить в вопрос ту же безразличную твердость, но голос предательски дрожит от порыва холодного, влажного ветра. Лицо Юнги, освещенное теперь холодным светом вечерних фонарей, кажется высеченным изо льда. В обычно пустых глазах — что-то едва уловимое. Знание. Или предупреждение. — От «Тридцати трех», — проговаривает он, почти не шевеля губами. — В знак закрытия инцидента со складами. Говорят, дар лично вам. В знак уважения. Чимин замирает на ступеньке. Дождь барабанит по ткани зонта, как пулеметная очередь где-то вдалеке. Жест доброй воли? В их мире не существует подобных понятий. Это или вызов, или ловушка, замаскированная под подарок. — Что именно? — собственный голос звучит хрипло. Близнец, склонив голову, отвечает так тихо, что слова едва долетают сквозь шум дождя: — Живой товар. Юноша, — он произносит это абсолютно бесстрастно, как докладывал бы о калибре оружия. — Они подчеркнули — в соответствии с вашими… известными предпочтениями. Мир вокруг Чимина накреняется. Шум дождя, город, даже массивное здание перед ним — все отдаляется. Остаются только эти слова, пробившееся сквозь все защиты, все слои вымученного контроля. Чимин сдержанно кивает, — единственное движение, на которое он еще способен, — и шагает вперед. Автоматические двери беззвучно расступаются, впуская его в стерильный, переохлажденный воздух холла. А слова зацикливаются в голове, отягощенные всем, что за ними стоит: Живой товар. В соответствии с вашими… предпочтениями. Не уважение — насмешка. Тонкое, ядовитое напоминание о его прошлом статусе. Окружающие отражения в полированных панелях лифта — чужие. На секунду даже мерещится, живущие своей жизнью. Проносясь сквозь этажи, Чимин чувствует страх куда более глубинный и всепоглощающий, чем страх перед собственным кланом. Это страх перед самим собой; перед тем, кого он увидит в этом «даре». И перед тем, кем он может стать, чтобы этот дар принять. Или уничтожить?.. Двери расходятся — беззвучно, слишком плавно. Его выбрасывает в короткий, освещенный приглушенным светом коридор, где у огромного окна в конце застывает Юнджи. Не как брат — вырезанная из камня и льда фигура, — скорее тень. Ее каре — черное, геометричное, будто отсеченное ножом — лежит идеально, оттеняя бледную кожу, высокие скулы. Раскосые глаза, темные, как проталины зимних озер, бегло скользят по нему, осматривая, сканируя. В ее позе нет ни караульной стойки, ни расслабленности, только заряженное равновесие. Как лезвие катаны перед ударом. Она кивает - коротко, почтительно. Ее взгляд, тяжелый и невесомый одновременно, задерживается на мокрых волосах Чимина, на его подрагивающих руках. Чимин тут же прячет их в карманах. — Прибывший в гостевой комнате, — звук ее голоса тихий, ровный, без единой вибрации лишней эмоции. — Под наблюдением. «Прибывший» — звучит так, будто она говорит о ядовитой змее в террариуме. Без презрения или интереса, а как констатация факта угрозы. Смежная с переговорной комната — всего в нескольких метрах. Чимин пытается кивнуть, сделать шаг. Но ноги ватные, в горле пересыхает. — Его состояние..? — уточняет он, и голос срывается на хрип. Юнджи медленно, почти незаметно, склоняет голову набок. Ее движения такие же экономичные, как у хищной птицы. — Не оказывает сопротивления. Не говорит, — она перечисляет это, словно докладывая о состоянии оружия. — Видимых повреждений нет. Одежда… Стандартная для такого рода поставок. Стандартная — значит, шелк. Или что-то тонкое, полупрозрачное. В животе все сжимается в тугой, болезненный узел. Подкатывает тошнота, но уже не от страха, а от узнавания. Чимин знает этот протокол изнутри. Дверь в переговорную приоткрыта — в повисшей паузе слышится тихий, размеренный голос Намджуна. Словно на зов, Чимин срывается вперед, к двери, спеша захлопнуть дверь за спиной. Кабинет камерный, темный, пустой. Все на своих местах: массивный стол, пара кресел. Вид на залитый дождем сад. И Намджун. Он стоит у окна, спиной к Чимину, все в том же безупречном графитовом костюме. Но его рост кажется сейчас не просто физическим превосходством, а вертикалью власти, воплощенной в плоти. Он — ось, вокруг которой вращается безумный и хрупкий мир Чимина. Он не оборачивается, сосредоточенно всматриваясь в экран телефона. Черно-белое, рябое изображение: небольшая комната, в центре кровать, и на краю — сгорбленный силуэт. — Я распорядился принести ему воду и теплое одеяло, — произносит Намджун ровным, педагогическим тоном, будто комментируя погоду. — Он дрожал. Но пить не стал. Не спит. Просто ждет. Намджун разворачивается, демонстративно опуская телефон на стол. В его опущенной руке дымится чашка кофе. Аромат — горький, дорогой — ударяет в ноздри. Чимин делает несколько шагов к монитору, где воспроизводятся кадры с камеры видеонаблюдения. Всматривается в черно-белый силуэт искоса, как на что-то нелицеприятное. — Зачем? — шипит он. Звук выходит сдавленным, полным ярости, которой он не чувствовал. — Зачем они это прислали? Насмешка? Провокация? Он переводит взгляд на Намджуна. Свет экрана выхватывает на мгновение его скулы, отражается в стеклах очков, скрывая глаза. — И то, и другое, и третье, — отвечает тот, делая маленький глоток кофе. — Они проверяют вас. Хотят пронаблюдать реакцию. Убьете его — покажете слабость, непредсказуемую жестокость. Оставите — продемонстрируете слабость другого рода. Примите… Значит, признаете себя тем, кем они желают вас показать. Чимин отводит взгляд, пытаясь унять нарастающую панику: от двинувших в сознание картинок «чужими глазами» зарождается мигрень. — Они прислали зеркало, Намджун, — Чимин массирует лоб, обхватив себя свободной рукой. — И отражение в нем должно быть унизительным… Советник слегка склоняет голову. — Тогда покажите им, что в нем отражается не раб. В ваших силах превратить оскорбление в актив. А слабость — в силу, — он отступает к окну, его тень накрывает Чимина. Дверь в смежную спальню, которая теперь кажется порталом в другое измерение — заперта. Бережет от вторжения в прошлое, упакованное в тело незнакомого мальчика, в котором предстоит встретиться не с врагом, а с самой страшной версией себя — или открыть в себе что-то, что только начало зарождаться. — Решение должно быть вашим, — подчеркивает Намджун, между строк обещая поддержку при любом исходе. — Но помните: с этого момента за этим решением будут наблюдать все. Он. Я. Юнджи у двери. Совет. И «Тридцать три» через свои каналы. Первый шаг вы уже сделали, не разбив чашу. Теперь нужно сделать второй. В тишине каждая мысль звучит оглушительно. Без стратегии, без какого-либо предчувствия он решается, просто потому что не может стерпеть напряжения: внутри, в той самой глубине, где прячутся его самые страшные, самые жестокие призраки, снова шевелится что-то знакомое. Не голос Хаято на этот раз, а глубокая, всепоглощающая тишина отчаяния, в той же упаковке «живого товара» — знакомая до мурашек, теперь поднялась из глубин памяти и схватила его за горло. К двери он подходит, будто по накатанной колее. Нерешительно кладет ладонь на холодную латунную ручку, отмечая тактильные ощущения, чтобы укрепиться в реальности. И именно в момент, когда он уже мысленно приложил к ней вес, а она поддалась, из динамика на столе раздается негромкий, но отчетливый звук — скрежет открытого канала рации. И голос, нарочито развязный, перекрывающий приглушенные вопросы охраны: — Эй, расслабьтесь, парни! Это я, Чонгук. Привез кое-что для большого босса от наших друзей с юга. Срочно и жарко! Где тут у вас приемная? Звук врывается в тишину кабинета как выстрел. Чимин замирает у двери, пальцы вцепляются латунь. Мозг, перегруженный образами мальчика за стеной, на секунду отказывается обрабатывать новую информацию. Чонгук. Юг. «Срочно и жарко» — что это еще за бред? Слова долетают обрывками, бессмысленными, но от этого еще более тревожными. На мониторе появляется еще одна черно-белая картинка — камера холла. Парень лет двадцати, может, меньше, одетый не в черный клановый костюм, а в поношенные черные джоггеры, дорогую, но мятую куртку-бомбер, накинутую на простую футболку. На правой руке, от костяшек до локтя, пестрит ковер молодежных тату — не иероглифы или знаковые отметки, а какие-то диковинные цветы, знаки, надписи латиницей. Лицо... красивое, с темным, слишком прямым для правил взглядом и упрямо сжатым ртом. Он переминается с ноги на ногу с каким-то свертком в руках, отчаянно стараясь выглядеть развязно, но каждым мускулом выдавая дикое, животное напряжение. Поза Юнги, преградившего ему путь, говорит сама за себя: «следующий твой шаг будет последним». — Проход закрыт, — его голос звучит глухо через динамик, но каждый слог отточен как лезвие. — Доставку — через ресепшен. Тебя не вызывали. Голос Чонгука молод, полон показного бесстрашия, которое бывает только у тех, кто еще не понял, как именно здесь ломают кости. — О, да ладно, — он фальшиво усмехается, и в этом смехе слышится что-то очевидно чужеродное для японской строгости. Он пытается заглянуть Юнги в лицо, но тот, хоть и ниже ростом, просто смотрит поверх него. — Сказали же, лично в руки. Чтоб никто не перехватил. Дело-то... деликатное. Он трясет свертком в руках. Небольшим, размером с книгу, туго перемотанным скотчем. Не похоже на оружие. Похоже на информацию. Чимин переводит взгляд на Намджуна. Его лицо все еще непроницаемо, но в уголке рта дрожит едва заметная мышца — не улыбка, скорее раздражение или интерес. — Он даже не кобун, — тихо, будто поражаясь про себя, произносит Намджун и медленно снимает очки, протирая линзы платком. Без них его взгляд кажется еще более острым, усталым. — Работает на сборе информации среди... маргиналов. Приносил пару раз кое-что по "Тридцати трем". Безрассудный. Мой самый проблемный ученик. Но... эффективный, в своем роде. — Что он здесь делает? — шепчет Чимин. Его собственная проблема, та, что ждет за стеной, вдруг отступает, вытесняясь этой новой, громкой, живой неожиданностью. На экране ситуация накалялась. Юнги сделал шаг вперед, и Чонгук инстинктивно отпрыгнул назад, прижимая сверток к груди. — Отдам боссу лично в руки и уйду! Слово! — в его голосе звучит уже не наглость, а азартная, отчаянная дерзость. — Там такое, что нашему новому оябуну... Ох, как пригодится. Про старые дела Хаято. Имя, произнесенное этим мальчишкой так фамильярно, звучит в тишине кабинета как хлопок. Чимин чувствует, как по спине пробегают мурашки. Намджун вздыхает. — Юнги, — его голос, усиленный системой связи, звучит в холле четко и властно. — Проводи его наверх через черный ход. И обыщи. На экране Юнги, не меняясь в лице, кивает в сторону камеры и жестом указывает Чонгуку следовать за собой. Тот, на секунду ошалев от того, что его пропустили, тут же натягивает обратно маску бравады и проходит, нарочито размашисто переставляя ноги. Намджун выключает звук с камер. В кабинете снова повисает тишина, наэлектризованная двумя ожиданиями. За одной дверью — безмолвный призрак прошлого, подаренный врагами. В другую — норовит ворваться шумный, дерзкий гонец с тайнами из того же прошлого. В глазах Чимина немой вопрос, смесь ярости, растерянности и дикого, истерического желания закричать. Намджун встречает его взгляд. И впервые за этот бесконечный день в его глазах, обычно таких нечитаемых, мелькает нечто, отдаленно напоминающее... усталую солидарность. — Одна проблема за раз, — тихо говорит он. — Сначала — та, что кричит. Потом — та, что молчит. Иначе сойдешь с ума. Он кивает головой в сторону стола. Означает: иди, сядь. Прими вид. Ты — оябун. Он — пыль под твоими ногами. Заставь его почувствовать это с первого взгляда. Чимин молча, почти падением опускается в массивное кресло за столом. Выпрямляется, сгребает со стола случайные бумаги, делая вид, что изучает их, но руки дрожат. Он сжимает их в кулаки под столом. И ровно в этот момент в кабинет раздался резкий, нецеремонный стук — не в главную дверь, а в потайную, из служебного лифта. И тут же она распахивается, впуская в стерильную тишину запах улицы, дождя, дешевого табака и безумной, юношеской энергии, которая вот-вот должна взорвать все к чертям. В проеме, слегка сгорбившись под тяжелым взглядом Юнги, возникает Чонгук. Вживую он кажется еще моложе. И еще более чужеродным. Капли дождя блестят в его темных, непослушных волосах. Татуированные пальцы стискивают тот же сверток, но на лице уже нет той картинной наглости. Только натянутая, сосредоточенная серьезность, сквозь которую пробивается молодость и нервозность. По сравнению с Юнги он кажется просто огромным — широкоплечим, беспокойным, полным нерастраченной силы. Юнги отступает в тень у двери, растворяясь в ней, но его присутствие ощущается каждой клеткой — как тихий щелчок предохранителя. — Чист, — он кивает Намджуну. — Только сверток. — Господин, — голос Чонгука, обращенный непосредственно к Чимину, звучит уже тише, чем внизу. Юноша почти рефлекторно кивает, коротко, резко — не поклон, а скорее сбивчивое движение головой, и сразу же его глаза, темные и слишком откровенные, устремляются к Чимину, а затем к Намджуну, будто ища подсказки. Но советник смотрит в ответ лишь с холодным, аналитическим интересом. — Там информация. Очень старая. Про счета господина Хаято-сана на Окинаве, — Чонгук выдает это на одном выдохе, как заученный урок. — И ключ. Физический. Который должен был... ну, его не должно было быть. Но он тоже здесь. С ноткой торжествующего самодовольства он поднимает на уровень глаз туго перемотанный сверток, шуршащий подозрительно сухо. Чимин не двигается, стараясь дышать ровно. Пыль под ногами. Он переводит взгляд со свертка на Чонгука, стараясь смотреть не на него, а сквозь него, в пространство за его спиной. Голос, когда Чимин начинает говорить, получается тихим, но ровным. Без дрожи. — Ты осмелился ворваться сюда и принести нечто в мой дом. Назвать имя предыдущего господина всуе, без приглашения, без уважения, — он делает паузу, давая словам обрести вес. — Объясни, почему я не должен приказать Юнги выбросить тебя с этого этажа прямо сейчас, через окно? Внутри все сжимается в ледяной ком. Он сказал это так спокойно. Как будто делал это много раз. Чонгук замирает. Самодовольная ухмылка сползает с его лица, сменяясь настороженным, животным вниманием. Во взгляде мелькает что-то новое. Переоценка. Он ожидал увидеть испуганную куклу? — Потому что в этом свертке, — он вертит пакет, уже без пафоса, почти деловито, —Информация, о которой пока никто... Ну, почти никто, — его взгляд дергается в сторону Намджуна. — Больше не знает. И к ней прилагается физический ключ, который должен был быть уничтожен. Он замолкает, давая словам осесть. — И как эта находка, — чеканит слова Намджун. — Оказалась у тебя, Чонгук? — Я достал это у старого бухгалтера, который работал на… На нашего господина в девяностых, — продолжил Чонгук, уже без бравады, с какой-то даже усталой откровенностью. — Он теперь торгует лапшой в ларьке в Йокогаме. Болен. Боится, что его найдут те, кому эти счета мешают. Он поначалу хотел отдать это "старшему сыну". Вам, — кивает он Намджуну. — Но потом, — он снова переводит взгляд на Чимина, — случились перемены. И пришли кобуны из "Тридцати трех", стали шарить вокруг его ларька. Он струхнул и отдал все мне. Сказал: "Иди к тому, кто теперь главный. Может, у того хватит ума... или наглости... — добавляет он тише. — Этим воспользоваться". Вот так. Чимин слушает, сцепив руки в замок. Счета. Ключ. Старый бухгалтер. "Тридцать три"… Каждый новый факт вбивает в сознание гвоздь. Это не провокация. Это... возможность. Или смертельная ловушка. — Почему ты принес это сюда? — уточняет Намджун. — Почему не через обычные каналы? В глазах Чонгука снова вспыхивает тот самый, дикий, неуправляемый огонь. — Обычные каналы? — он осторожно фыркает. — Сенсей, да через них все, как сквозь сито, просеется! У "Тридцати трех" уши везде. А тут... — он машет рукой, указывая на роскошь кабинета, — Тут, я подумал, если… Наш новый господин и правда "новый", то, может, он поймет. Что иногда нужно действовать... Не по каналам. В его тоне нет вызова. Только искренняя, немного наивная убежденность. — Я прекрасно знаю, что рискую своей башкой, принеся это сюда. Если вы меня сейчас выкинете, или заберете сверток и прикажете меня убрать... Ну что ж, — он пожимает плечами, но в этом жесте не бравада, а какая-то дикая, обреченная искренность. — Но все-таки я подумал... Стоит попробовать. Потому что иначе эти счета достанутся им. Или канут в лету. А там... Там возможно что-то, что могло бы помочь семье. Или... Укусить тех, кто ей вредит. — И что внутри? — Чимин делает легкое движение подбородком. — Конкретно. — Бумаги. И ключ-флешка. В пакетике, — честно отвечает Чонгук. — И ты уверен, что там нет ничего лишнего? — голос Намджуна становится еще тише. — Ничего, что могло бы огорчить господина? Чонгук бледнеет на глазах. — Нет! То есть... Я не... Я не вскрывал. Старик отдал мне его запечатанным. — Значит, ты принес в кабинет оябуна непроверенный предмет, — констатирует Намджун. В его тоне нет упрека, только холодная констатация факта, от которой становится еще страшнее. Чимин наблюдает. Видит, как по лицу Чонгука проходит волна понимания собственной глупости. — Юнги, — говорит Чимин, не глядя на того. — Принеси сканер. И перчатки. Юнги, не произнеся ни звука, возвращается через минуту с компактным сканером в одной руке и парой тонких латексных перчаток в другой. Он протягивает перчатки Чонгуку. — Надень. И открой при всех, — распоряжается Чимин. Чонгук широко раскрывает глаза, но молча принимает перчатки. Он натягивает их на свои крупные, татуированные руки, выглядящие теперь нелепо и торжественно. Пальцы слегка дрожат. Он берет сканер, который Юнги молча включил и настроил, и несколько раз проводит им над свертком. Раздаются тихие щелчки. На маленьком экране загорается зеленый свет — взрывчатки нет. Проводки тоже. — Теперь вскрой, — говорит Чимин. Чонгук, сжав губы, берет со стола тонкий нож для бумаг. Под пристальными взглядами троих мужчин он аккуратно, с неожиданной для его вида ловкостью, разрезает скотч. Шуршание кажется оглушительно громким. Из пакета извлекается именно то, что Чонгук и описывал: простую картонную папку, потертую по углам, и завернутый в пузырчатую пленку небольшой металлический ключ-флешку в зип-пакете. Он кладет все на край стола, как бомбу, и отступает на шаг, сняв перчатки и судорожно скомкав их в кулаке. Намджун берет в руки папку, быстро пробегается глазами по верхним листам. Его лицо не меняется, но Чимин улавливает едва заметное напряжение в уголках его рта. — Похоже на правду, — тихо произносит Намджун, больше для Чимина, чем для других. — Бухгалтерские отметки, подписи... Конец восьмидесятых. Ключ, судя по логотипу, от частного банковского хранилища устаревшего образца. Он складывает находку перед Чимином. Ключ — маленький, многообещающий, — гипнотизирует. Парень стоит, стараясь держать спину прямо, но плечи его немного ссутулены в ожидании приговора. — Этот пожилой бухгалтер, — начинает Чимин. — Под нашей защитой? —  Нет, — Чонгук качает головой, и в его глазах мелькает что-то вроде унылой иронии. — Он сказал: «Если меня тронут, мой сосед, разносчик газет, отнесет копии в пять редакций». У него, видимо, свой план. На мгновение в воздухе повисает неловкость. Даже Намджун, кажется, едва не фыркает. Абсурдность ситуации — грозный клан, потенциальные миллионы, и угроза в лице разносчика газет. — Глупо, — вздыхает Чимин, и его собственный голос вопреки желанию звучит уже не так сурово. — Однако, он все еще жив, — неуверенно парирует Чонгук и тут же спохватывается, снова напрягшись. Чимин откидывается на спинку кресла. Внимательно осматривает ключ, папку, этого странного, не вписывающегося ни в какие рамки парня. — Что ты хочешь? — спрашивает он снова, но теперь в его тоне нет допросного равнодушия, только деловое любопытство. Чонгук задумывается, будто его спрашивают впервые. — Ну… чтобы это сработало. Против «Тридцати трех». Чтобы не пропало. А так... — он пожимает плечами, и в этом жесте Чимин считывает усталую честность. — Мне норм. Работа есть. Крыша над головой есть. Пока все ок. «Пока все ок». Фраза звучит так чужеродно, что Чимин чувствует внезапный, нелепый укол зависти к этой простой, дикой свободе, которой у него никогда не было. Он переводит снисходительный взгляд на Намджуна. Тот едва заметно кивает — рискованно, но может быть полезно. — Хорошо, — говорит Чимин. — Ты останешься под нашим присмотром. Намджун-сан найдет тебе применение. Что-то... где твоя прямолинейность будет к месту. А пока — свободен. Советник Ким даст указания. Чонгук кивает, уже более уверенно. Но в его глазах все еще читается легкое недоверие — не ожидал, что отделается так легко. Он бросает последний быстрый взгляд на Чимина — оценивающий, любопытный — и, получив от Намджуна короткий жест, выходит вслед за Юнги, который исчезает в коридоре так же бесшумно, как и появился. Чимин вздыхает, проводя рукой по лицу. Бросает косой взгляд на дверь в смежную комнату. Теперь, после этой абсурдной склейки с иной жизнью, тишина в соседней комнате кажется еще более личной, гнетущей. Но и Чимин чувствует себя немного иначе. Более осязаемым, реальным. После Чонгука с его татуировками и опрометчивой искренностью, образ самого себя в роли всесильного монстра потускнел, стал более... человечным. Руки больше не дрожат. Теперь в них странная, оцепенелая тяжесть. Молчание Намджуна красноречивее любых слов — он ждет, когда Чимин решится. — Я пойду один, — тихо произносит Чимин. Намджун кивает, с уважением принимая это. Каждый шаг к двери отдается глухим стуком в висках. Дверь тяжелая, но поддается почти без усилия. Холод ручки остается в ладони призрачным ледяным пятном, впитавшись в кожу. Гостевая спальня — звучало благопристойно. На деле — это стерильная камера с кроватью, обставленная с безжизненной тщательностью люксового номера. На столике бутылка воды, нетронутая, как экспонат, и сложенное одеяло с острыми стрелками складок. В углу, над дверью, камера — мерцающее красное око в полумраке. Все видят. Все ждут. А в центре этой искусственной уютности, на краю широкой кровати, ссутулившись, сидит он. Лицо, скрытое за темными, слегка волнистыми волосами, поворачивается на звук двери — машинальное, пустое движение — и тут же отворачивается, прячется. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Чимин замирает у порога. Сердце пропускает удар, а затем рвется с такой силой, что звенит в ушах. Пол покрыт мягким ковром. Он поглощает шаги, но юноша чувствует приближение. И в этот момент Чимин видит это. На внутренней стороне его правого запястья, там, где кожа тонкая и прозрачная, как рисовая бумага, ее стягивает зарубцевавшийся шрам. Кривой, как запятая в оборванной фразе. Или как коготь. В голове что-то щелкает. Перед глазами этот же шрам, точнее, ожог от раскаленного сопла экструдера, сорвавшегося с крепления в душном цеху фабрики в Цусиме. Чимин помнит сдавленный хрип мальчика, который был еще моложе его. Помнит тошнотворный, сладковатый запах паленой кожи, смешавшийся со смрадом жженого пластика. Помнит краденые рисовые колобки и самодельные бинты из грязной марли, которые они передавали друг другу украдкой, в тусклом свете ламп, не встречаясь взглядами… Чимин чувствует, как по его спине пробегают ледяные мурашки. Горло сжимается. Он делает шаг вперед, и его ноги подкашиваются. Он не падает, но ему приходится опереться о изножье кровати. — Тэхен... — имя срывается с его губ шепотом, хриплым, надтреснутым. – Это ты? Имя всплывает из глубин памяти, из той самой черной ямы, которую Чимин годами замуровывал, травил, пытался забыть. Фабрика. Холодные цеха, вонь химикатов, вечный гул машин. Голод. Синяки от надсмотрщиков. И этот мальчишка, который всегда отдавал ему половину своего пайка, когда Чимин бесконечно болел. Который ночами, когда их запирали в бараке, шептал ему на ухо нелепые, смешные истории про космических пиратов, чтобы тот не заплакал от боли и тоски. Тэхен. Его тихий, хрупкий союзник в аду. Его единственный друг. Чимин окончательно узнает его, заглядывая в опущенное лицо. Не по чертам — они изменились, вытянулись, стали острее. А по... позе. По тому, как он сидит, сгорбившись, обхватив себя рукой, — будто пытаясь стать меньше, невидимым. По тому, как он поднимает голову — не рывком, а медленно, с опаской, будто ожидая удара. И глаза. Боже, глаза. Большие, темные, с той же глубинной, старческой усталостью, которой не должно быть у ребенка или юноши его лет. Они ровесники. Ему должно быть сейчас около двадцати четырех. Но в этих глазах больше прожитого, чем во всех их годах, сложенных вместе. В них... десять застывших, испуганных, навсегда оставшихся в том аду детских лет. Говорили, его забрали «другие», с той фабрики, что была на окраине и которую контролировали «Тридцать три». Чимин уже тогда, попав в лапы к Хаято, думал, что Тэхену, наверное, еще хуже. Или что он уже мертв. А потом... потом стало легче забыть. Чтобы выжить. Но вот он здесь. Живой. И не живой одновременно. Призрак. Зеркало. Юноша вздрагивает, словно от прикосновения оголенного провода. Его глаза расширяются, и в их глубине на миг что-то проносится — искра? Отблеск? Или просто новый, более глубокий страх от того, что кто-то еще знает его имя? — Это… это я, — Чимин заставляет себя говорить, хотя каждый звук царапает горло изнутри. Он делает еще один шаг, медленный, осторожный, будто ступает по тонкому льду. — Чимин. Помнишь? Фабрика «Сэйко»… Ты делился со мной половиной своего пайка. Он видит, как по лицу Тэхена пробегает судорога. Его губы белеют, начинают мелко дрожать. Он зажмуривается — резко, болезненно, будто стирая с сетчатки образ, а когда открывает глаза, в них уже нет той отрешенной пустоты. Там теперь боль. Живая, сырая, разрывающая на части. — Чи… Чимин? — его голос звучит тихо, хрипло, будто эти связки годами не произносили ничего, кроме звуков боли или молчания. — Это… призрак? Ты умер? Или я? — Нет, — Чимин качает головой, и сам не понимает — это смех поднимается у него из груди или спазм рыдания. В горле встает горячий соленый ком, перекрывая дыхание. — Нет, Тэхен. Я живой. Я… я здесь. С тобой. Он доходит до кровати и опускается на колени на мягкий ковер. Разрывается от стремления прикоснуться, доказать обоим, что это реальность, но сдерживается, чтобы не напугать. — Они… они сказали, что ты… — Тэхен говорит с трудом, его взгляд мечется к двери, за которой — Намджун, и весь этот страшный новый мир. — Ты теперь… их? Новый… — Я ничего им не должен, — резко, с неожиданной для самого себя силой, выпаливает Чимин. Он все же протягивает руку, медленно, чтобы не спугнуть, и касается ткани рукава. Тот не отдергивается, но все его тело напрягается до мелкой, непрекращающейся дрожи. — Они прислали тебя как… дар. Как оскорбление. Но они не знали… Они не знали. Он смотрит в эти знакомые, измученные глаза и видит в них отражение собственного ужаса, всей своей боли. Видит мальчика, которым был сам. И что-то внутри него — та часть, что годами цепенела и каменела, — вдруг с треском рассыпается в пыль. — Все кончилось, все в порядке, — шепчет Чимин, и голос его срывается, становится детским, беззащитным. Сейчас он не оябун, он просто Чимин, который наконец-то нашел своего потерянного друга. — Они больше не тронут тебя. Я здесь и теперь… я смогу тебя защитить. Все будет хорошо. Я обещаю. Он произносит это «все будет хорошо» — и внутри все сжимается от леденящей иронии. Он сам, едва держащийся на плаву в море крови, лжи и власти, обещает спасение… Но это не ложь. Это мантра. Единственное, что он может дать Тэхену сейчас. Единственное, во что отчаянно пытается верить сам. Тэхен смотрит на него, и в его глазах понемногу, медленно, как первые капли после долгой засухи, выступают слезы. Просто наворачиваются и застывают на ресницах, делая взгляд еще более хрупким, еще более потерянным. — Они говорили… что ты монстр, — шепчет Тэхен, и в его голосе нет осуждения. Только констатация чудовищного факта. — Как и он. Как Хаято. Чимин закрывает глаза. Удар пришелся точно в цель. — Возможно, — выдыхает он. — Но для тебя… для тебя я буду тем, кем был тогда. Другом. Обещаю. Он не знает, возможно ли это. Не знает, как спрятать Тэхена от клана, от «Тридцати трех», от самого себя. Но в этот момент, на коленях перед живым воплощением всего, что он потерял и нашел, он знает только одно: это его крест. Его долг. Его шанс искупить хоть крупицу той вины, что грызла его изнутри все эти годы. Когда он поднимается, его колени ноют. Он смотрит на дверь, за которой ждет Намджун. Потом снова на Тэхена. — Отдохни, — говорит он тихо. — Ты в безопасности. Я обо всем позабочусь. Никто сюда не войдет без меня, хорошо? Он выходит, закрывая за собой дверь так же тихо, как и вошел. Прислоняется к ней спиной, чувствуя, как все тело прошивает крупная, неконтролируемая дрожь. Он делает глубокий, прерывистый вдох, пытаясь загнать обратно в клетку все, что вырвалось наружу — боль, ужас, детскую тоску. Намджун встречает его пристальным, аналитическим взглядом, сканирующим каждый мускул на лице Чимина. Он все видел. — Знакомый? — спрашивает он односложно. Чимин кивает, не в силах ничего сказать. Он проходит к столу и падает в кресло, закрыв лицо руками. Запах дорогой кожи, его новый запах, смешивается с призрачным запахом фабричной пыли и прелого риса. — Из прошлой жизни, — наконец выдавливает он сквозь пальцы. — Он был всем, что у меня было, до… — Он почти произносит «до тебя», но вовремя осекается. — До этого ада. Намджун склоняет голову. — Это меняет расстановку сил, — говорит он нейтрально. — «Тридцать три» вряд ли об этом знали. Это их ошибка. Ты получил не оскорбление, а заложника, который для тебя... больше, чем заложник. — Он не заложник! — Чимин срывается, подняв голову. В глазах горит огонь. — Он... свидетель. И жертва. Как я. Намджун смотрит на него, и в его обычно бесстрастных глазах что-то меняется. Понимание того, что эта находка делает Чимина одновременно уязвимее и опаснее в тысячу раз. Человек, у которого есть что терять помимо власти, — это непредсказуемая переменная. — Именно потому он становится оружием, — парирует Намджун, делая небольшой шаг вперед. Его глаза за стеклами очков блестят холодным, расчетливым интеллектом. — Они прислали вам напоминание о том, кем вы были, о вашем самом унизительном прошлом. И, вероятно ожидают двух реакций. Первая: вы примете его как игрушку, подтвердив их представления о вас, как о распутном рабе, дорвавшемся до власти. Вторая: вы сломаете его или спрячете, стыдясь этого укора. Он делает паузу, дожидаясь, пока Чимин поднимет на него взгляд. — И то, и другое — слабость, — делает неутешительный вывод Чимин. — Верно. Чимин смотрит на него, не дыша. Все внутри него замирает, прислушиваясь. — Они хотят, чтобы вы его спрятали, — продолжает Намджун, и в его голосе звучат стальные нотки стратега, смешанные с азартом. — Но мы можем обрамить их оскорбление в золото и выставить напоказ, в главном зале. Можем освободить раба, которого вам преподнесли как вещь. Чимин сглатывает. — Ты имеешь в виду... — Публично. В присутствии ключевых членов совета. Чимин медленно качает головой, понимая его логику, но отказываясь принимать. — Зачем? Чтобы они растерзали его? Они... — Чтобы они увидели не вашу слабость, а вашу силу, — перебивает Намджун. — Силу, которой у Хаято-сана не было. Он ломал и уничтожал. Вы — поднимаете и приводите в порядок. Даете второй шанс тем, кто этого заслуживает. — Они не примут это, — шепчет Чимин, не в силах представить это наяву. — Ни за что не смирятся. — Вы можете объявить, что берете его под свою защиту, как потерянного брата по несчастью. Как доказательство того, что в вашей семье есть место не только жестокости, но и ниндзе. Милосердию, о котором вы так изящно напомнили Сэдео на последнем совещании. В кабинете воцаряется тишина. Чимин застывает, пораженный. Цинизм плана ошеломляющий. Но его логика... Логика безжалостно совершенная. — Это... безумие, — шепчет он. — Они возненавидят его. Совет возненавидят его еще сильнее. — Ненавидеть будут вас, — поправляет Намджун. — Но это будет ненависть другого порядка. Не к выскочке, а к реформатору, который ломает устои. Одних это оттолкнет, других... привлечет. Тех, кому надоела бессмысленная жестокость Хаято-сана. Тех, кто боится, но хочет видеть в лидере не только клинок, но и щит. А юношу... — он кивнул в сторону двери, — его ненавидеть будет уже нельзя. Тронуть его — значит тронуть не вашу личную игрушку, а публичный символ вашей воли. Это будет объявлением войны всему клану, а не вам лично. Его безопасность станет вопросом семьи. Чимин поднимается, чтобы подойти к окну. Дождь все еще стекает по стеклу, искажая огни в саду. В отражении — все еще не новый оябун, а мальчик с фабрики, который только что нашел своего друга и теперь должен использовать его, как пешку в бесконечно грязной игре. — Он и так сломан, Намджун, — тихо говорит он, глядя на свое отражение. — Я не могу... — Ты не можешь позволить себе роскошь быть просто человеком, Чимин. Не сейчас. Лишенный официальной окраски, его голос звучит тише, забираясь к Чимину под кожу и напоминая о времени, когда все было проще. Понятнее. Без выбора. — Сейчас каждое твое действие — это послание. Они прислали тебе послание в виде живого человека. И ты должен ответить своим. Если ты хочешь его защитить, то это — единственный способ сделать это надежно. Спрятать — значит оставить его мишенью в тени. Вознести — значит осветить прожектором, под которым любое покушение будет видно всем. Чимин закрывает глаза. Внутри, под ребрами, бушует война: между одним Чимином — напуганным мальчиком, который до сих пор сжимается от заводского воя, — и другим, чьи руки научились держать оружие, а голос отдавать приказы, не дрогнув. И эти голоса, - кричащие и приказывающие замолчать, - наслаиваясь друг на друга, разрывают его изнутри на части. — А если он не выдержит? — заглушает Чимин мысли собственным голосом. Забавно, что под этим вопросом он имеет в виду не только Тэхена. — Этого... цирка? — Тогда мы найдем способ убрать его с глаз, сохранив лицо. Но для начала — нужно сделать собственный ход. Чимин оборачивается, встречая взгляд советника. В темных глазах Намджуна нет ни жалости, ни цинизма в чистом виде. Только безжалостная прагматика, направленная на выживание их обоих. И, возможно, на спасение Тэхена самым извращенным, единственно возможным в этом аду способом. Чимин уверенно, твердо кивает. Замечает едва уловимое изменение на чужом лице, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Дайте ему отдохнуть, — проговаривает Намджун. — Пусть Юнджи проследит, чтобы ему принесли еду, одежду, все необходимое. Без посторонних. Завтра утром я соберу узкий совет: Минори, юристы, начальник безопасности. Вы выйдете к ним вместе с ним. Скажете короткую речь, без эмоций. Объявите решение. Я подготовлю почву. Чимин снова смотрит на дверь. Страх не уходит, но кристаллизуется во что-то острое, холодное и опасное. — Как бы я хотел, чтобы он был в безопасности, — выдыхает Чимин. — Пока он будет в центре всеобщего внимания и под вашей официальной защитой — он будет, — отвечает Намджун. — Это лучшая броня в нашем мире — из публичности и вашего авторитета, которую мы завтра же начнем ковать из этого железа. Ночь опускается над особняком, поглотив шум дождя, но не внутреннюю тревогу. Чимин отдает приказ Юнджи через Намджуна: проводить гостя в его личные покои, минуя общие коридоры. Гость. Так теперь следовало называть Тэхена. Личные покои Чимина — иная вселенная. Не кабинет-операционная, не зал совета с его ледяным величием, а разомкнутое, дышащее пространство: большая комната в западном стиле, низкий диван, тяжелые шторы. Полки здесь завалены не отчетами, а книгами по искусству и музыкальными дисками в потертых прозрачных кейсах. Здесь он позволяет себе дышать полной грудью, безуспешно пытаясь припомнить, кем же был, или кем должен был стать, если бы жизнь сложилась иначе. Когда дверь бесшумно открывается, впуская Тэхена, Чимин, возле столика с чайником и двумя пиалами, чувствует, как заходится сердце. Тэхен одет в простые, но мягкие темные брюки и свитер, которые ему выдали. Одежда сидит идеально, подчеркивая талию и широкие, но изящные плечи. Он заходит не робко, а с осторожной, почти театральной осмотрительностью. Взгляд быстро, как луч прожектора, скользит по комнате, оценивая обстановку, углы, свет. И только потом останавливается на Чимине. В его позе нет сгорбленности жертвы — Чимин с облегчением подмечает это. В ней только собранная презентабельность, будто он на сцене и даже в страхе помнит, как нужно держаться, чтобы линия шеи выглядела выигрышно. — Проходи, садись где удобно, — тепло улыбается Чимин, жестом указывая на диван. Он старается, чтобы голос звучал ровно и доверительно. — Не волнуйся, здесь никого нет. Это моя личная комната. Тэхен медленно пересекает ее. Его походка… необычная. Плавная, почти скользящая, будто он двигается не по полу, а по натянутому канату, балансируя между грацией и готовностью в любой момент отпрыгнуть. Он присаживается на край дивана, выпрямив спину, руки сложив на коленях. Поза одновременно скованна и удивительно эстетична. — Спасибо, что пригласил, — произнесит Тэхен. Голос звучит тише, чем днем, но в нем уже нет того скрипучего ужаса. Он низкий, немного медовый, и каждое слово Тэхен выговаривает четко, будто отбирая. — Комната… Не такая, как я ожидал. — А какую ожидал? — Чимин подходит с пиалами, ставит одну на низкий столик перед Тэхеном, другую берет себе и садится в кресло напротив, намеренно выдерживая дистанцию. — Золотые унитазы и чучела врагов на стенах? На губах Тэхена подрагивает едва уловимый, призрачный намек на улыбку. — Что-то в этом роде. Больше… дерева, металла. И меньше книг. — Книги и музыка — единственное, что Хаято не смог у меня отнять, — Чимин делает глоток чая, наблюдая, как Тэхен осторожно берет свою пиалу. Его пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Руки артиста или… кого-то, кого долго учили, как красиво держать предметы. — Они напоминают, что мир больше фабричных цехов и… Прочего. Тэхен кивает, отпивая чай с неожиданной естественностью, будто чайная церемония ему привычна. — На фабрике тоже были книги, — изгибает он бровь. — Старые технические мануалы. Я по ним учил английские слова. «Реле». «Трансформатор». «Неисправность». — Тэхен произнес слова с идеальным акцентом, и в его глазах на секунду блестит тот самый огонек — дерзкий, живой, жаждущий знаний. Тот самый, что когда-то сочинял истории о космических пиратах. — «Неисправность» — самое полезное слово, — усмехается Чимин, чувствуя, как в груди что-то разжимается. — Пригодилось. Я тут главная «неисправность» в звании оябуна. Сборка хромает, инструкция утеряна. Тэхен наконец издает смешок. Коротко, тихо, но искренне. Звук теплый, неожиданно музыкальный. — А гарантия есть? — Просрочена лет на десять, — вздыхает Чимин, и они на секунду переглядываются, улавливая в воздухе что-то знакомое. Осколок той давней, детской связи, умения находить смешное в самом ужасном. Напряжение спадает на градус. Тэхен откидывается на спинку дивана, расслабив плечи. Его движения по-прежнему осознанно красивые, но теперь в них читается не только осторожность, но и врожденная, тренированная пластика. — Тебя… учили? — все-таки решает спросить Чимин, кивнув в его сторону. — Держаться так. Двигаться. Тэхен замирает, тень сожаления скользит по его лицу. Но он не отводит взгляд. — «Тридцать три»… у них свои представления о красоте. И о том, как ее подавать. — Он говорит это без эмоций, просто как факт. — Держать спину. Не смотреть под ноги. Улыбаться только губами, не глазами. Быть… Идеальной картинкой. Живым украшением. Это повышало стоимость. Чимин чувствует, как желудок сжимается в холодный комок. Тэхена не просто мучили, его шлифовали. Делали из него дорогой, изысканный товар. — Мне жаль, — тихо говорит Чимин, но в этих словах нет сентиментальности. Скорее горькое понимание человека, чьи шрамы были просто другой природы. — Не стоит, — Тэхен качает головой, и в его глазах вдруг вспыхивает тот самый, дерзкий огонек. — Знаешь, иногда это выручает. Когда ты знаешь, как повернуть голову, чтобы свет падал выгодно, или как посмотреть, чтобы у придурка перехватило дыхание… Это дает крошечную власть. Микроскопическую. Но ее хватает, чтобы не сломаться окончательно. Он говорит это с легкой, почти вызывающей гордостью выжившего. И в этот момент Чимин видит не только жертву, он видит бойца. Такого же, как он сам, просто сражавшегося с другими монстрами. — Значит, лучше мне следить за своими углами, — с нарочитой серьезностью говорит Чимин, театрально оглядываясь на светильники. — А то щелкнут не с той стороны, и мой рейтинг упадет. Тэхен смеется, на этот раз чуть громче, и подносит руку ко рту — изящный, почти женственный жест, который, однако, выглядит абсолютно естественно. — С твоей-то внешностью можно не беспокоиться. Ты… — он запинается, вдруг спохватившись, и краска окрашивает его щеки. — Я хотел сказать… — Говори, — мягко подбадривает Чимин, поймав этот момент смущения. Что-то есть в этом невероятно человечное и трогательное. — Ты всегда был красивым, — быстро выпаливает Тэхен, вскинув руку и глядя в свою пиалу. — Даже тогда. Грязный, в синяках. Сейчас… Просто освещение лучше. В комнате повисает тишина, но теперь она теплая, наполненная. Чимин чувствует странное, щемящее чувство — смесь благодарности, стыда и той самой старой, детской привязанности. — Спасибо, — говорит он просто. — Ты… тоже. Не изменился в этом. Только стал… больше собой. Внезапно Чимину становится невыносимо сидеть в кресле напротив, глядя на Тэхена сверху вниз. Он встает, берет свою пиалу и без лишних слов опускается на пол, прислонившись спиной к дивану, рядом с ногами Тэхена, но не слишком близко. Теперь, развернувшись в позе заинтересованного слушателя, он смотрит на него снизу-вверх, сознательно меняя динамику. Тэхен слегка приподнимает бровь, удивленный, но в его взгляде мелькает одобрение. — Неудобно же. — Мне удобно, — пожимает плечами Чимин, отпивая чай. — А то я тут как оябун восседаю, а ты — как гонец на допросе. Нечестно. Мы же старые знакомые. Губы Тэхена трогает улыбка. — Старые знакомые в доме якудза. Звучит как начало плохого анекдота. — Или очень дорогого сериала, — усмехается Чимин. — Сюжета хватит на десять сезонов. Сегодняшний эпизод: «Оябун и его призрачное прошлое в пижаме от Армани». Тэхен смеется — по-настоящему, тепло и раскрепощенно. — Пижама не Армани. Просто хлопок. — Видишь, а я уже и не разбираюсь, — вздыхает Чимин с преувеличенной скорбью. — Заела криминальная роскошь. Так, шутка за шуткой, намек за намеком, лед окончательно тает. Чимин начинает с самого начала — как он попал в клан, как нашел первых союзников. Он избегает тем о стратегиях, больше рассказывая о людях. О том, что Юнги и Юнджи — не просто «близнецы», а идеально дополняющая друг друга пара, про которую ходит много недвусмысленных слухов: он — невидимое лезвие, она — бесстрашный щит. Что юридический советник Минори ненавидит запах табака, но обожает дорогие сигары, поэтому всегда курит с брезгливым видом аристократки на помойке. Что старушка-советница, которая вздрогнула за столом, на самом деле в молодости лично «убедила» трех политиков не с помощью пистолета, а одной папки с фото. Тэхен слушает, завороженный, задавая вопросы. Он кажется проницательным слушателем. — А тот… Намджун? — осторожно спрашивает он, будто боясь ошибиться в имени, когда Чимин замолкает, перечисляя. — Какой он? Чимин задумывается, вертит пустую пиалу в руках. — Сайко-комон. Высший советник. Мозг. Учитель. Моя правая рука. Загадка, на самом деле, — он делает паузу. — Почему спрашиваешь? — Когда меня привезли, — Тэхен говорит медленно, подбирая слова. — Он зашел в комнату первым и смотрел на меня… Будто я не человек, но и не вещь. Как на сложное уравнение на доске. Без злобы, без интереса. Просто… Я не знаю, как на неожиданный факт. Он приказал принести одеяло и воду. На секунду мне показалось, будто он — это ты. Я имею в виду, что это он — оябун. А еще, что он все обо мне знает — кто я, зачем я здесь, что со мной будет. Это было даже страшнее, чем если бы он смотрел на меня с ненавистью. Чимин кивает, глядя в пол. Именно таким он и был всегда. — Он так на всех смотрит. И на меня тоже. Иногда кажется, он знает, какой будет моя следующая мысль, еще до того, как она у меня появилась. — И ты ему доверяешь? — в голосе Тэхена звучит неподдельный интерес. — Я ему… не могу не доверять, — честно признается Чимин. — Пока что он — единственная причина, по которой я еще жив и не сошел с ума. Но доверять ему — все равно что доверять очень умному, изящному и изумительно острому лезвию. Ты им пользуешься, но никогда не забываешь, что оно может повернуться против тебя. Разговор движется дальше, плавно перетекая от клана к абсурдным вещам. Они вспоминают вкус фабричной баланды и спорят, из чего ее могли варить. Чимин показывает Тэхену свою коллекцию дисков, найденных на блошиных рынках. Тэхен, к удивлению, оказывается знатоком старой французской эстрады и напевает пару строчек хриплым, но удивительно попадающим в ноты шепотом. Время теряет смысл. Когда за окном давно темно, а чайник пустеет, Чимин, потягиваясь, подходит к скрытому в стене мини-бару. — Не думаю, что чай — подходящий напиток для подо воссоединения, — заявляет он, доставая бутылку односолодового виски и два тяжелых бокала. — Нарушим протокол? Тэхен смотрит на него с дивана, и в его глазах уже нет страха. Есть усталость, накопившаяся за годы, и смутная, трепетная надежда. — Я наверняка нарушил все мыслимые протоколы, просто находясь здесь, — усмехается он, и чуть помешкав, машет рукой. — Давай. Они пьют молча, первый глоток обжигающий и горький. Второй — уже мягче. Алкоголь разливается по жилам теплой, размывающей волной, снимая последние остатки скованности. Голова быстро пустеет. — Что будет… Дальше, Чимин? — спрашивает Тэхен прямо. — Я не верю в бесконечный чай и виски и разговоры о книгах. Не здесь. Чимин вздыхает, подбирая слова. Вот она, грань, где заканчивается ностальгия и начинается суровая реальность. — Дальше… будет сложно. Для нас обоих. Но я дал слово — ты в безопасности. И все, что будет происходить… — он замолкает, подбирая слова с осторожностью, не раскрывая плана Намджуна. — Помни: это не против тебя. Это для тебя. Ты поймешь это не сразу. И можешь даже злиться на меня, но… Я прошу мне довериться. Хотя бы… как тогда. Тэхен долго смотрит на него, изучая лицо, ища ложь или подвох. И, кажется, не находит. — Тогда я тебе доверял, — тихо говорит он. — Тебе и больше никому. Кажется… Не так уж плохо получилось. Ты жив. Я жив. Мы оба сидим здесь, — он обводит комнату взглядом. — Это уже больше, чем я мог представить утром. Чимин улыбается, и на этот раз улыбка по-настоящему теплая, без горечи. — Значит, действуем по старой схеме, — тихо говорит Чимин. — Ты делишься хлебом, а я… Пробую не облажаться. Тэхен кивает, и в его глазах окончательно угасает последний отблеск паники. Он все еще настороже, все еще изломанный и запутанный, но в этой комнате, в тишине ночи, между ними снова протягивается тонкая, почти невидимая нить — не рабства и не жалости, а солидарности выживших. — Не хочу возвращаться в ту комнату, — тихо, почти неслышно, говорит Тэхен, глядя на золотистую жидкость в бокале. — То есть… Она, конечно, лучшее, что у меня было. Но пахнет кем-то чужим. Как камера. Чимин снова опускается на пол рядом с диваном. Его голова уже слегка гудит, он прислоняет к виску холодный бокал. — Оставайся здесь, — предлагает он просто, без подтекста, глядя прямо на Тэхена. — На диване. Он огромный, одеял тут навалом. А я, — он кивает головой в сторону смежной спальни, — Буду там. Просто чтобы ты знал, что ты не один в этом громадном доме. Никаких… Подтекстов, — нахмурившись, добавляет он. — Просто ночевка. Как в старом бараке, только теплее и пахнет не плесенью, а мускатным диффузором... И, возможно, нашим не самым удачным выбором виски. Чимин легко усмехается, а Тэхен смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Ты все такой же, — мягко говорит он. — Странный. Неправильный. Слишком… Добрый для этого места. — Я не добрый, — вздыхает Чимин, чувствуя, как тепло алкоголя смешивается с теплом от этих слов. — Просто уставший притворяться. Тэхен кивает. Медленно, но твердо. — Хорошо. На одну ночь. Чимин приносит ему подушки и одеяло, намеренно создавая небольшое, уютное «гнездышко» на диване. Их движения в тишине комнаты почти ритуальные, лишенные суеты. Когда все готово, Чимин задерживается у двери в спальню: — Спи спокойно, Тэхен, — говорит он. — Сюда никто не войдет. — Спи и ты, Чимин, — отвечает Тэхен, уже укутываясь в одеяло. Его голос сонный, но ясный. — Спасибо за сегодня. Чимин кивает, не в силах подобрать слова, и закрывает за собой дверь, пару минут просто слушая в темноте тишину по ту сторону. Все это настолько... Тихо выругавшись, Чимин стягивает футболку и совершает пару кругов по комнате, расправляя плечи и умывая лицо руками. Голова гудит от виски, от переполнивших эмоций, от воспоминаний о смехе Тэхена в теперь давящей, навязчивой тишине. Горячий поток воды действует отрезвляюще — отвлекает от мыслей, что завтра его снова ждет ад: совет, взгляды, интриги и план Намджуна, который необходимо осуществить с непроницаемым лицом. Протерев запотевшее зеркало, он всматривается в свое обманчиво румяное лицо, понимая, что сегодня — пусть на один вечер — он смог отыскать в себе того Чимина, который почти исчез. И Тэхена, который, как он думал, исчез уже навсегда. Чимин тянется к телефону, снимает блокировку. Руки сами находят чат с иероглифом «Разум» вместо имени.

00:42 Вы

ты не спишь

Уже спустя пару секунд Чимин думает, что просчитался, и подобная констатация будет выглядеть глупо утром. Но оно оказывается прочитанным почти мгновенно, будто Намджун держал телефон в руке. 00:43 心(Разум) Работа не терпит суточных циклов. Гость устроился? Как всегда, холодный, деловой тон. Но от узнавания в груди у Чимина разливается тепло.

00:44 あなた(Вы)

спит, как убитый

00:45 あなた(Вы)

даже не ворочается

00:45 あなた(Вы)

странно видеть, как кто-то спит в моей комнате

Чимин заносит палец над клавиатурой, размышляя над следующими словами. Но в итоге чувствует легкий укол смелости.

00:46 あなた(Вы)

не считая тебя, когда ты засыпал за отчетами в кабинете

Чимин ловит свое отражение в зеркале, и, покачав головой, откладывает телефон. Зачесывает влажные волосы назад, тянется за зубной щеткой. Экран вспыхивает от нового уведомления. 00:47 心(Разум) Это было следствием неэффективного распределения времени. Видимо, гость чувствует себя в достаточной мере защищенным. Это хорошо. Чимин улавливает то, как он преподносит свои слова. Именно «защищенным», не «в безопасности», как будто признает, что для признания безопасности пока не хватает переменных.

00:48 あなた(Вы)

ты распорядился принести ему одеяло, как только его привезли

00:48 あなた(Вы)

спасибо

00:49 心(Разум) Он дрожал. А дрожь — это потеря контроля. Нам не нужен был истеричный свидетель в момент принятия ключевых решений. Чимин закатывает глаза.

00:50 あなた(Вы)

иногда твоя практичность выглядит почти как человечность

00:50 あなた(Вы)

страшно представить

Он почти видит, как Намджун где-то в своей лаконичной, стерильной спальне читает это, слегка приподняв бровь. 00:52 心(Разум) Вы сегодня в необычайно поэтичном настроении. Виски и ночные встречи с прошлым располагают к философии? Или к бессоннице?

00:53 あなた(Вы)

и к тому, и к другому

00:53 あなた(Вы)

а ты чем занят?

00:53 心(Разум) Анализирую риски завтрашнего совещания. 00:54 心(Разум) И размышляю о том, насколько продолжительным должно быть долгожданное одиночество, чтобы захотеть оставить кого-то в своих покоях. Сообщение ударяет тихо, но точно. Неодобрение слишком очевидно читается между строк, и Чимин достаточно знает Намджуна, чтобы понять, что он демонстрирует его намеренно. Он набирает слова потоком, почти не раздумывая:

00:57 あなた(Вы)

это не из-за одиночества

00:57 あなた(Вы)

точнее, не из-за моего

00: 58 あなた(Вы)

я могу представить, что он чувствует, будучи привезенным сюда

Намджун читает сообщения, но ничего не печатает в ответ. Сердце стучит громче, в борьбе с эмоциональным порывом. Он уже закончил чистить зубы, и отметил, что по второму разу продергивает зубную нить. Он берет телефон с собой в постель.

01:01 あなた(Вы)

ты наверняка уже и не помнишь свой первый день здесь

01:01 あなた(Вы)

да и твой диван вряд ли видел что-либо, кроме твоей безупречной спины, когда ты читаешь

Он отправляет это и тут же тихо стонет, пряча лицо в подушке. Что ты несешь?.. Очередная попытка сдвинуть чужую маску в этот раз бьет все рекорды идиотизма. Пауза затягивается, опаляя неловкостью и жаром. Настолько, что Чимин уже решает, что Намджун просто проигнорирует эту глупость, и уже собирается написать «ладно, забудь», когда телефон снова вибрирует. 01:04 心(Разум) Мой диван знает свою функцию. Как и я. 01:05 心(Разум) Попробуйте уснуть, господин. Завтра Вам предстоит играть роль, для которой сентиментальные ночные беседы – непозволительная роскошь. Иероглифы, сложенные в слова, вздрагивают перед глазами и смазываются, как констатация нарушения субординации, которую Намджун, тем не менее, стерпел. Но от его тонального превосходства Чимина накрывает пьяной волной смелости и раздражения, отчего пальцы проносятся по клавиатуре быстрее мыслей:

01:06 あなた(Вы)

маленькое напоминание

01:06 あなた(Вы)

иногда полезно знать что-то кроме привычных функции, долга и сна

01:06 あなた(Вы)

так, для стабильности твоего безупречного рассудка

Чимин отправляет сообщения, и отшвыривает телефон в ноги, накрывая глаза ладонью. Похоже, две порции виски – это граница его здравомыслия. Он почти сразу тянется удалить этот кошмар, но текст уже оказывается прочитан. Паника сжимает горло, а пальцы подрагивают, набирая новое:

01:10 あなた(Вы)

черт, прости

01:10 あなた(Вы)

виски — дерьмо

01:10 あなた(Вы)

я пьян и несу чушь

01:11 あなた(Вы)

забудь

01:11 あなた(Вы)

спокойной ночи

Адреналин, едва утихший, снова впрыскивается в кровь, когда Намджун читает сообщения. Он откладывает телефон на край постели и лежит неподвижно, не дыша, надеясь, что он действительно достаточно пьян, чтобы оправдаться хотя бы перед собой. Но через пару секунд вибрация возобновляется — короткая, настойчивая, физически ощутимая сквозь матрас. Он уговаривает себя разобраться с этим утром, но любопытство пересиливает, заставляя выловить телефон из складок одеяла. 01:19 心(Разум) Виски — действительно плохой советчик. Но он редко заставляет говорить то, чего нет. Только придает смелости тому, о чем обычно молчат. 01:20 心(Разум) Постарайтесь выспаться. Завтра вам понадобится вся Ваша дерзость. 01:20 心(Разум) Спокойной ночи. Чимин, не дыша, перечитывает сообщение раз, другой, третий, пытаясь расшифровать каждый слой, не находя в них ни гнева, ни отвращения. Только… Усталую снисходительность и что-то еще, что оттесняет тревогу и разливает по телу тепло. Воздух вырывается из легких тихим, сдавленным звуком, не то стоном, не то смешком. Чимин медленно опускает телефон на грудь. Стыд не уходит, но превращается во что-то сложное, тяжелое и горькое. Смесь смущения, странного облегчения и леденящего осознания, что Намджун видит его — всего — с пугающей, абсолютной ясностью. Видит его дерзость, его одиночество, его пьяные намеки и принимает это все как данность. Не одобряя, но и не отвергая. «Завтра вам понадобится вся Ваша дерзость», — повторяет Чимин про себя, и на его губы в темноте наползает улыбка. Глупая, мальчишеская, неподобающая его статусу. На этот раз, когда Чимин поворачивается на бок и натягивает одеяло до подбородка, сон приходит быстро и без усилий.