Край света: финал

      Константин обладал железной выдержкой под стать своей фамилии, иначе бы вздрогнул или, может быть, даже вскрикнул, подпрыгнул — нервы были так напряжены, что… Но он не издал ни звука, лишь удивлённо взметнул бровь.       В футляре…       Крышка откинулась и оттуда, как чёрт из табакерки… резко и со смехом…       Нет, это был не чёрт, это был клоун в цветном колпаке, но выскочил он молниеносно и с жутким смехом, внезапно, особенно для человека, ожидающего найти статичный и необычайно важный предмет внутри.       Константин почувствовал себя Мордюковой в фильме «Бриллиантовая рука». Наверное, и выражение лица сейчас изображал такое. Был так парализован, что не соображал. Понимание подвоха уже пришло, но ещё не оформилось в мысль. Всё, на что его хватило, обвести находящихся рядом глазами.       У всех были озадаченные, ошарашенные лица. Белкин так и замер с вытянутой шеей, уставившись в футляр сквозь покачивающегося болванчика. Отец прикрыл рот ладонью, Иван затаил дыхание. Вейн так и вообще надменно скрестил на груди руки и как бы говорил: «Ну что, я не обманул?»       Константин нахмурился. Он что, один видит эту хрень? Никто даже не шелохнулся, когда игрушка взметнулась.       — Это шутка такая, да? — обрёл дар речи Константин.       — Что? — со всей серьёзностью не понял отец.       — Вот это, — Константин потряс футляром и клоуном. Обвёл всех — теперь уже всех, кто находился в вагончике — вторым, гневно-яростным взглядом, терпение кончалось.              Первой не выдержала Женевьева, прыснула, выдавая. За ней хохотом залились все, включая Ивана, Клима и Вейна. Ниндзя снимали балаклавы, а под ними были Андрюха Сухарик, Серёга Качалов, Марик, Русик.       — Чёрт, — Константин опустился на диван и опустил голову на руки. — Чёрт. Вы меня всё это время дурачили?       — Не дурачили, а разыгрывали, — поправил какой-то преобразившийся, просветлевший Белкин.       — А ты за всё это время нас не раскусил? — спросил Немец. — Эх ты, Чатланин, теряешь хватку.       Пацаки один за другим пожали руку и похлопали по плечам.       Женевьева бросилась на шею, обняла, завалила, чуть не задушила.       — Костенька! Я не такая глупая. Я тебя люблю. А розыгрыш папа с дядей Ником придумали. Чтобы ты в себя пришёл.       — Так, понятно, — протянул Константин, придерживая хрупкое девичье тело, грозящее в порыве нежности всё ему отдавить. — Папа и дядя Ник. Почему-то я не удивлён.       — Мы всё ждали: когда ты нас раскроешь? — усмехнулся Сухарик.       — А ты ни сном ни духом, — поддержал Сергей. — За чистую монету принимал. Тебя точно надо было расшевелить.       — У вас получилось, — сообщил Константин. Сестрица наконец отпустила его, позволила сесть.       — Мы старались, — подначил, подсаживаясь, Белкин. — Очень старались.       — Кажется, вам надо поговорить, — сказал Андро. — Мы подождём снаружи. Пойдём, ребята.       Бес и пацаки вышли на солнышко. В вагончике повисла тишина, все с любопытством рассматривали Константина. Только Иван отодвинулся в угол и принял безучастный вид, гордо не навязывая своё общество.              Отец сел на тумбочку, которую минуту назад занимал Вейн, напротив Константина.       — Наш план сработал, а? Николай, приношу извинения, что не верил в успех таких методов.       — Только такие методы и действуют, — отозвался Белкин.       — Давно вы на меня в сговоре? — перебил Константин.       — С самого начала, — ответил отец. — То есть с июня. Николай примчался ко мне в Архангельск, взбудораженный, на иголках, и сообщил, что неделю назад встретил тебя. Свалился тебе на голову на другом краю света.       — Так-то ты держишь слово, — Константин посмотрел на блондина и перевёл взгляд обратно на отца. — Я просил не говорить тебе.       — Ну извини, что не выполнил твоей хотелки, — съехидничал Белкин. — Для тебя информация пустяковая, не ты ж с ума сходил, пока мы одиночеством на побережье наслаждались. Нравится тебе, не нравится, Джонни, я не собирался скрывать такое от Евгения Викторовича. Ты жив — он должен был это знать.       — И я, — сказала Женевьева. — Все мы. Мама, Анжелика, Ваня — все.       Константин удивился. Примирительно вскинул руки.       — Окей, сдаюсь. Значит, всё, что происходило с момента моего приземления в архангельском аэропорту, было частью игры? Травля, конфликты?       — Ну конечно, — подал голос Клим, крепко прижимая к себе Женевьеву.       — Конечно, — подтвердил отец. — У нас хорошая семья, Костик, мы со Светой любим друг друга и дочерей. И девочки дружат между собой. Ванюша с нами. Единственное, кого нам не хватало — тебя. Неизвестность омрачала. То, что я искал тебя по всему свету — правда, но горе сплотило нас, а не разъединило.       — Я рад. — Константин кивнул. — Действительно рад: обстановка в семье меня напугала. Но почему вы выбрали такой экстравагантный способ излечения меня?              Белкин опередил отца с ответом, ухмыльнулся, но быстро посерьёзнел:       — А то ты сам себя не знаешь, Джонни. Я тоже тебя знаю. Внял бы ты обычные увещеваниям, длинным разговорам? Нет. Отгородился бы непробиваемой стеной и продолжал бы посыпать голову пеплом за все минувшие прегрешения. Скажешь не так? И скажешь, спасать тебя было не надо? Ты упрямый и зануда. Мне есть на что на тебя злиться, но бросить тебя без помощи я не мог.       — Мне не нужна помощь.       — Ну вот, пожалуйста, что я говорил?       — Николай прав, — положил конец препирательствам Железнов-старший. — Когда он рассказал мне о твоём добровольном самопогребении, я охренел. Пришёл в ужас, чуть второй инфаркт не подхватил. Мы сошлись во мнении, что ты нуждаешься в помощи. В импульсе, искре, как ни назови. Ты должен был вернуться к нормальной жизни и полноценным человеком, а не тенью с грузом вины. Ты создан для великих свершений, а прозябаешь в безвестности.       — У меня целая строительная империя, если ты забыл, — сгримасничал Константин. — Ладно, речь не об этом. Слушаю дальше.       — Я убедил Евгения Викторовича разыграть для тебя фарс, — включился Белкин. — Построить обстановку, в которой бы тебе опять пришлось стать лидером, почувствовать живые эмоции. Мы разработали сценарий. Каждому досталась роль, даже Светке и Жельке. Парней подключили, как опытных ролевиков. Ну и для массовки, чтобы все позиции перекрыть.       — То-то они молчали всё время.       — Молчали. Странно, конечно, для бандитов, ты сразу на это просёк, но другого выхода не было, мы боялись, что по голосу ты сразу их узнаешь, и план полетит коту под хвост. Кстати, поэтому пришлось Диму Вейна привлекать, незнакомого тебе человека. Он не ролевик, но нужен был солидный харизматичный чувак, изображающий главаря. Дима подходил.       — А кто он на самом деле?       — Бизнесмен, — ответил отец, — бетонщик. Мой деловой партнёр. Тут искажать не стали.       — И мой более близкий знакомый, — шаркнув ногой, признался Белкин.       Константин понял. Вспомнил, что отец рассказывал о жизни блондина без него. Однако ж сейчас не разбирал, что правда в тех словах, а что намеренная ложь.              Вопросов возникало много, и на каждый он хотел услышать ответ.       — Окей, между собой вы срежиссировали, а гостиница в Твери? Её персонал? Разгром, который устроили? Возмущённые постояльцы?       — За всё было заплачено, — сказала Женевьева, — кроме постояльцев. Те… ну не выспались немного, покричали — ничего ведь страшного? Работницы выучили роли, дядя Ник был с тобой и всё контролировал. У нас было почти три месяца на подготовку.       — То, что никто не вызывал полицию, конечно, грешило против реалистичности, — взмахнул рукой Белкин, — но мы решили, что спишем это на общую суматоху, нежелание связываться, придавать огласке и наживать себе проблем. Я был рядом с тобой и делал всё, чтобы ты не заострял на этом внимания, отвлекать — у меня была такая задача. Одна из задач.       — Окей. Ещё какие были задачи? Как вы спрогнозировали, что я вернусь в Россию, полечу в Архангельск? Я мог полететь в Лос-Анджелес, а мог остаться в Чили.       — О, у нас было девять вариантов плана на все случаи жизни, — ухмыльнулся Белкин. — Думаешь, мы не подводили тебя к твоему решению? Подводили! И то, что я не показывался к тебе целое лето, и то, что провоцировал тебя, ловил на слове. Ага. И бороду, которую ты ненавидишь, специально не сбрил. И твою загадку с бритьём сразу разгадал — в ней не было ничего сложного, если знать тебя, как знаю я. Так что…       — Вы вели меня как котёнка…       — Получается, да. Почему бы нет? Я даже испытывал мстительное удовольствие. Имею право.       Константину нечего было на это ответить.              Он повернулся к отцу.       — Выходит то, что ты наговорил мне, когда я приехал, было заготовлено заранее? То-то я подумал, что твоя реакция на моё воскрешение чересчур экспрессивная. Несколько искусственная.       — Играл как мог — я не актёр, — пожал плечами отец. — Или ты надеялся меня своим появлением на больничную койку загнать? Да, сюрприза не было. И слава богу — мне неделю успокоительные пришлось пить, когда Николай рассказал, чай. не молодой я. Но по большей части всё, о чём мы беседовали, было от сердца, я бы тебе это в любом случае сказал.       — А я не играла, там, в парке, — сказала Женевьева. — Лишь некоторые вещи по сценарию, про то, какая я вся несчастная… Но я чуть с ума не сошла, когда тебя увидела, так обрадовалась!.. Ты самый лучший, мой идеал и… ты доказал, что я не зря на тебя равнялась. Честно. После всего этого приключения я ещё сильнее восхищаюсь тобой, ты так храбро и мужественно себя вёл, спасал меня…       — Чувствую себя дурачком и марионеткой, — картинно вздохнул Железнов-средний. — Значит, вы с Климом нормальная пара, как там, дома на фотографии?       — Мне досталась роль плохого парня, — улыбнулся, тиская девушку, Клим.       — Он отнекивался, — вставила Женевьева, — я с трудом его уговорила. Он не хотел представать перед моим старшим братишкой в негативном свете. Боялся, ты его таким будешь всегда воспринимать, когда мы поженимся.       — Не буду, — успокоил Константин. — Что ж, я безмерно рад, что вы такие дружные, ради меня крутую операцию провернули, нигде не спалились. Ну почти — ваши сюжетные повороты порой отдавали киношностью. Хотя, не порой, а всегда. Но, чёрт, вы меня убеждали, запутали, что мне некогда было проанализировать и увидеть истину. Белка, это ты во всём виноват.       — Ага, естественно, я, — усмехнулся Белкин. — Крутой из меня ролевик? Оправдался я за лажу в той игре с Вертихвостом? Здесь уж я расстарался.       — О, Вертихвост! Как давно это было! Где он сейчас?       — Да где ему быть? В Москве, бизнес ведёт. Я с ним не общаюсь.       Константин закрыл тему, как третьестепенную. Он был взбудоражен, с удивлением осознавал в себе вкус жизни. Вкус, который дала не смертельная опасность, а открытие, что это была игра, что его развели как ребёнка, заставили пусть с сомнениями, но поверить в происходящее.              На ум пришли ещё кое-какие важные заключения. Константин встал.       — Белка, нам надо поговорить. Наедине. Вы уж простите, пап, Жень, но это срочно.       — Идите, — отпустил отец. Женевьева загадочно улыбнулась. Конечно, они догадывались, о чём пойдёт разговор.       Ник поднялся с дивана, отряхнул штаны и молча вышел в дверь. Константин последовал за ним. На улице светило холодное солнце, зябки ветерок шелестел жёлтыми листьями. Пацаки стояли поодаль возле машин, болтали. Повернули головы, но Константин жестом показал, что подойдёт к ним позже.       Ноги как-то сами свернули от вагончика и повели по изрытому полю вдоль, похожелесополосы.       — Теперь я понимаю… И этот земельный участок в укромном уголке, и набор припасов, белья, бытовой техники в нежилой бытовке.       — Скоро приедут рабочие, — сказал шагающий по левую руку Белкин, — но да, готовили специально. Так, чтобы можно было переночевать без голода и холода, и чтобы ты не шибко удивлялся, спартанский минимум.       — И Иван участвовал? Он не кажется слишком вдохновлённым идеей возвращения меня к жизни.       — Участвовал. Не активно, конечно, но не отказывался. Ты для него тёмная лошадка. Человек, который никогда не интересовался его судьбой. Он отстранённый, потому что не знает, чего от тебя ожидать. Он заранее настроился, что ты его не примешь, вот и не навязывается. Гордый. Железнов.       — Малыш, а то, что он мне сказал… Про тебя. Правда?       Константин посмотрел в глаза, требуя честного ответа. Белкин обречённо взмахнул рукой, отщипнул от дерева лист.       — Правда. Я напился, ну и… вспомнил старые обиды. Ванька так похож на тебя, что в моей пьяной башке всё перемешалось, вот я и полез. Всего один раз было. Кончилось моим позором и испорченными отношениями. Я перед ним извинился.       — Ему, похоже, твоё раскаяние не нужно. Ну да сами разберётесь, взрослые люди, я ему никто, чтобы вмешиваться.       Белкин кивнул. Остановился у разлапистой ёлки, выделяющейся зеленью на фоне осенне-лиственной стены.       — Ты об Иване позвал поговорить?       Железнов прошёл три шага, развернулся. Понял, что волнуется. Как несколько дней назад в отеле на Красной площади. Надежда, угасшая, вновь замаячила на горизонте.              Ник напряжённо ждал, стоя пыльными туфлями на колкой траве. Он наверняка знал, какой последует разговор, сохранял серьёзность. Короткий ежик волос не был подвержен ветру, мерзкая борода утяжеляла.       Константин подарил желание отвести блондина к цирюльнику — у самого выросла неприятная щетина.       — Ник. Мне необходимо знать. Сейчас. Без увёрток и двойного смысла. Чем был твой отказ — сценарием или обдуманным решением?       Белкин сжал губы в полоску. Опустил глаза. Посмотрел на оставшийся позади вагончик, вернул взгляд.       — Кость, тут всё сложно…       Теперь Константин сжал губы и шагнул в сторону леса, впился ногтями в ладонь и задержал дыхание. Кивнул, превозмогая горечь и боль, до конца оставаясь Железновым:       — Да, не у всего есть счастливый финал, я понимаю. Хотя я представлял всё иначе. Что же, ты мне ничем не обязан, и я во всём сам виноват. Но мы об этом уже говорили, не будем повторяться, незачем, больше не заведу об этом разговор. Проигрывать надо уметь.       Константин повернулся, чтобы пожать руку в последний раз, и пойти, встретиться с парнями, а потом уехать и… Он не знал, как быть дальше, хорошее настроение улетучилось, жизнь снова скатилась в серую неопределённость.              Константин повернулся и… Белкин ржал. Ржал беззвучно. Ухмылялся. Губы были растянуты до ушей, в зрачках плясали смешинки.       — Ты повёлся. Железнов, ты повёлся. Ох, мать твою, это шикарно! А я ещё думал, разыгрывать тебя или нет? Блять, у тебя такой непередаваемый вид!       — Так это тоже был розыгрыш?       — Маленькая месть. Малюсенькая. Прости, не мог отказать себе в удовольствии. Видишь ли, я всё ещё на тебя зол — за те пятнадцать лет, а твоя горемычная мина хоть какая-то компенсация.       — Слушай, Белка, это не я женился и послал тебя на свадьбе, — Константин опасно прищурился, но от сердца уже отлегло.       — Ой-ой, конечно, это я виноват, простите, ваше величество. Нет, Джонни, уехал ты, хлопнул дверью, исчез, не дав мне возможность найти и оправдаться. Так что я зол и ещё долго буду зол.       — Однако я и моя судьба тебе небезраличны.       Белкин хлопнул русыми ресницами. Заявил с вызовом:       — А я и не утверждал обратного. Небезразличны.       — Значит, ты принимаешь моё предложение?       За ними наблюдали, издалека, метров с двухсот или более того, ненавязчиво. Видели, как они топчутся, то подходя друг к другу, то отдаляясь, как опускают головы, как вскидывают их. Наверное, украдкой наблюдавших интересовало, каким будет исход разговора. Константина не интересовало — теперь он знал точно.              Белкин облизал губы, затягивая время. Фыркнул. Взмахнул рукой.       — Да! Да! Чёрт! Принимаю!       — Отлично.       — Но не всё так просто, — сразу заупрямился Белкин, шагнул назад, выставляя ладонь, не давая схватить себя за запястье, — и не всё сразу. Ишь, почувствовал волю! Сразу в собственность меня брать? Не-а!       — Ты моя собственность, Никуся, — оскалился Железнов, поймал его, дёрнул к себе. — Будешь делать, что я скажу. На колени!       Белкин упал на колени, чистыми, пусть и мятыми брюками на рыхлый дёрн.       — Блин, — простонал он, — надо было не сразу соглашаться, подержать тебя на коротком поводке.       — Что ты там сказал, Никуся?       — Ничего.       — Вот и правильно. Ты знаешь, что дальше делать, малыш. Приступай.       Константин потрепал по светлой макушке. Белкин вздохнул. Посмотрел на то, что находилось прямо перед глазами. Шевельнулся. Посмотрел вверх, ловя обращённый к нему взгляд. Приоткрыл рот…       Они рассмеялись. Вдвоём. Задорно. Константин подал руку, Ник ухватился за неё и поднялся. Они обнялись, крепко, ощущая тепло друг друга на промозглом ветру. Стояли так. У всех на виду. У Железнова не было сил отпустить своё блондинистое бородатое сильно повзрослевшее сокровище. Которое, кстати, вернулось к цензурной манере общения.              Белкин выпутался из объятий, отряхнул колени. Выпрямился, посмотрел в глаза.       — Ты ведь не уедешь? Не сбежишь? Знаешь, это мой новый страх — в придачу или взамен тех, что были связаны с твоей смертью. Боюсь снова пережить, пройти эти семь кругов ада. Боюсь, что ты снова растворишься, исчезнешь, а я не смогу тебя найти. Ты не уедешь?       — Не уеду. Я ведь воскрес, чтобы быть рядом с тобой. Пока ты со мной, я не уеду.       — Обещай.       — Обещаю.       — Я верю тебе. Вот что у меня есть…       Белкин сунул руку в карман и вынул её сжатой в кулак, а когда раскрыл, на ладони лежал золотой паззл, кулон на цепочке. Тот самый, которого на свадьбе не оказалось под воротом праздничной рубахи. Ник дал рассмотреть его, а потом надел себе на шею.       — Тебе идёт, — Константин заворожённо дотронулся до кулона, погладил.       Белкин снова опустил руку в карман и достал почти в точности такое же украшение, надел на шею ему.       — Тебе тоже.       Константин дотронулся до своего, спрятал под футболку, прижал к обнажённой коже, ставшей отчего-то раскалённой на холодном ветру.              Их не звали, не торопили, но то и дело обращали на них нетерпеливые взгляды. Подъехала ещё одна машина, и в ней были Света и Анжелика и ещё одна девушка, вроде бы Дарья, невеста Ивана.       Вся семья в сборе.       Не хватает только Барбары и маленькой Олли. Константин не хотел о них говорить и вообще вспоминать, но не мог снова вести себя подонком. Он изменился. Переживания последних дней изменили его. Облегчение сегодняшнего дня. Радость крайних минут. Его любили, и он не мог быть со своими близкими эгоистом.       — Не разводись, — сказал он.       — Что? — удивился Белкин.       — Не разводись, если жена и дочь важны для тебя.       — А как же ты? Как же цель твоего прилёта и предложение?       — Всё в силе. Когда-то, до свадьбы с Юлей, я говорил, что твоё семейное положение не будет иметь для меня значения, и не сдержал слова. Ты помнишь почему — из-за обещания твоей мамы и потому что на свадьбе ты пренебрёг мной. Теперь я не скован обещанием, и ты мною не пренебрегаешь, поэтому я сдержу то слово сейчас.       Белкин смотрел на него, без доверия, но не так растеряно и обречённо, как много лет назад, до той юношеской свадьбы, а как почти сорокалетний мужчина, способный различить ложь.       — Спасибо, — наконец сказал он, избавленный от необходимости делать трудный выбор.       — По правде говоря, — усмехнулся Железнов, чтобы разбавить пафос и сентиментальность момента, — мне понравилась Барбара, а ещё больше я хочу много маленьких блондинчиков. Целый детский сад. Сделаешь?       Белкин смеялся.       — Ты дурак? У меня уже трое.       — Я сказал «много».       — Ах вот как? А сам? Если я захочу много маленьких брюнетиков?       — Побойся бога, Никусь, у меня скоро уже внуки пойдут. Нет, только блондинчики.       Белкин не сводил глаз, и глаза улыбались. Сказанное о детях воспринималось шуткой, но шуткой было лишь от части.       — Разберёмся, — сказал Белкин и выдал свою самую очаровательную улыбку, от которой приливала нежность.              На них поглядывали, но теперь видели, что всё хорошо, и смотрели намного реже.       — Идём? — спросил Костя. — Пора возвращаться в город. Нас все ждут.       Они пошли. Медленно, не спеша прерывать счастливый момент. Железнов знал, что ему сейчас достанется от пацаков за импровизированную смерть, готов был вынести любые упрёки, а потом закатить сабантуй в «БРИ» и пригласить всех к себе на край света, чтобы покончить с эпохой отшельничества и огласить тишину шумом вечеринки.       Ещё был готов извиниться перед Светланой и Анжеликой за плохое мнение о них, хоть и не по своей воле составленное. Настроение было отменным, он чувствовал себя окрылённым, вдохновлённым и хотел дарить светлые эмоции другим. Всем окружавшим.       — Что мы будем делать? — спросил Белкин, шагая. — Как будем жить? Где?       — Где скажешь. Скажешь, в Лос-Анджелесе, я полечу туда. Правда, предпочёл бы остаться в Москве. Я люблю Россию, соскучился дико, сыт по горло заграницей. Хочу назад своё имя. Хочу поближе узнать сестёр, Ивана.       — Не знаю. Много думал об этом со встречи с тобой. И, кажется, тоже скучал по дому, по деревне, по Москве.       — Переезжай.       — А Барби?       — Барби согласится, не зря же она учит русский язык?       — Ну да. Она помешана на русской культуре.       — Ну вот. И заодно… здесь не будет Алекса. Или ты?..       Константин красноречиво выгнул бровь. Белкин быстро замотал головой.       — Нет-нет, об Алексе я точно жалеть не буду. Никакие Алексы не сравнятся с тобой.       — То-то же, малыш. Тогда едем домой, устроим пирушку за моё воскрешение, с Барбарой, конечно, а потом прокатимся вдвоём? Встретим рассвет где-нибудь, где красиво? В Москва-сити, а? На самом высоком этаже? Мне надо столько тебе рассказать, столько наверстать…       Константин подмигнул. Белкин понимающе усмехнулся.       Их встречали шуточками…