Семь
27 ноября 2023 г., 05:08
Я ЗАСНУЛ, ЧИТАЯ книгу. Ножка лежала рядом, когда мама разбудила меня:
— Данте зовет тебя к телефону.
— И что это за улыбка? - спросил я.
— Какая улыбка?
— Мам, просто перестань.
Она покачала головой и приподняла плечи, словно спрашивая: "А что я?"
Я прошëл в гостиную и взял трубку
— Привет.
— Что делал?
— Заснул, читая книгу.
— Какую книгу?
— И восходит солнце.
— На самом деле я еë так и не закончил.
— Что?!
— Ты надо мной смеешься.
— Да. Но любя.
— О, так ты меня любишь?
— Ты нарываешься.
— Ага.
Я могу представить, как он сейчас улыбается.
— Итак, ты не собираешься спросить меня, что делаю я?
— Я как раз был на пути к этому.
— Ну, я просто тусовался со своим отцом. Он такой придурок. Он рассказывал мне обо всех известных геях в истории.
— Что?
Да, мы оба были в восторге.
— Он пытается быть крутым в этом гейском деле. Это, типа, очень мило.
— Это подходящее слово, - сказал я.
— Он говорил, что я должен прочитать Оскара Уайльда.
— Кого?
— Ну это такой английский парень. Или ирландец, я не знаю. Знаменитый писатель викторианской эпохи. Папа говорил, что он опередил свое время.
— А твой отец его читал?
— Конечно. Он же в этом спец.
— И его это не беспокоит, ну, ты знаешь, это...
— Я не думаю. Возможно, ему немного грустно — потому что он знает, что для меня это будет непросто. Но ему всегда все интересно, и он не боится думать, что кто-то вдруг может оказаться геем. Мысли же тебя не убьют. Ему часто нравится это повторять.
Я задумался о своем собственном отце. Интересно, что об этом думает он. Интересно, грустно ли ему за меня, интересно, смущен ли он.
— Мне нравится твой отец, - сказал я.
— Ты ему тоже нравишься, - он на мгновение замолчал, - Итак, хочешь потусоваться вместе? Вот-вот снова начнëтся школа.
— Хах, круговорот жизни.
— Ты ненавидишь еë, не так ли?
— Вроде как ненавижу.
— Не нравится учиться?
— Я не говорил, что не нравится. Просто, знаешь, я готов двигаться дальше. Мне надоели коридоры, шкафчики и придурки, и, я думаю, я просто никогда туда не впишусь. Ну, похоже, теперь я и не собираюсь вписываться. Черт!
На том конце провода Данте помолчал немного. И затем, наконец, сказал:
— Тебе все это не нравится, Ари?
Я слышал боль в его голосе.
— Послушай, я сейчас приду и мы потусуемся.
Данте сидел на крыльце своего дома. Босиком.
— Привет, - он помахал рукой, - Ты с ума сошëл?
— Почему? Из-за твоей неприязни к обуви? Мне все равно.
— Да никого это не волнует, кроме моей мамы — но ей просто нравится указывать мне, что делать
— Разве это не то, что делают всë матери. И почему? Потому что она любит тебя.
— Correcto. Разве не так сказал бы настоящий испанец?
— Ну, так сказал бы гринго.
Он закатил глаза:
— А как бы это сказал настоящий мексиканец? Не то чтобы ты им был.
— Мы уже обсуждали это раньше, не так ли?
— Мы всегда будем возвращаться к этой теме, потому что это наша жизнь, потому что мы живем на чертовой ничейной стране американской идентичности.
— Ну, мы американцы. Я имею в виду, ты совсем не похож на мексиканца.
— А ты похож. Хотя это тоже не делает тебя мексиканцем. Но у нас обоих звучные фамилии и имена, из-за которых, большинство людей никогда не будут считать нас настоящими американцами.
— Ну, а кто вообще хочет ими быть?
— В этом я с тобой согласен, малыш.
Он слегка улыбнулся.
— Ты назвал меня ”малыш"?
— Я пытался вставить это в контекст так, чтобы, ты не заметил.
— Я заметил.
Я не стал закатывать глаза, но одарил его взглядом, который говорил об этом.
— И что думаешь?
— Я имею в виду, да, я никогда не был крупным, - сказала я, - но ”малыш“?
— Только потому, что ты маленький, не значит, что должен быть дерзким, - сказал он таким тоном, если бы был удивлен и раздражен одновременно, - Итак, если "малыш" тебе не подходит. Тогда как мне тебя называть?
— Как насчет Ари?
— Как насчет ”дорогой"?
Я знаю, что он просто шутит.
— О, черт возьми, нет.
— Как насчет ‘mi amor’?
— Это получше, но так моя мама говорит отцу.
— Да, и моя тоже.
— Мы действительно хотим говорить как наши матери?
— О, нет, - сказал Данте.
Мне нравилось, что он привносил столько смеха в то, что когда-то было жалким меланхоличным мальчишкой, которым я был. Мне захотелось поцеловать его.
— Знаешь, Ари, мы облажались.
— Да, мы облажались.
— Мы никогда не будем достаточно мексиканцами. И никогда не будем достаточно американцами. И мы никогда не будем достаточно натуралами.
— Ага, - сказал я, - и ты можешь поспорить на свою задницу, что где-нибудь в будущем мы не будем достаточно геями.
— Мы облажались.
— Да, это так, - сказал я, - Геи умирают от болезни, от которой нет лекарства. Я думаю, эта мысль заставляет большинство людей бояться нас — бояться, что мы как-то заразим их. Но они обнаруживают, что нас на самом деле чертовски много. Они видят, как миллионы таких маршируют по улицам Нью-Йорка, Сан-Франциско, Лондона, Парижа и любого другого города во всем мире. И есть целая куча людей, которые были бы не против, если бы мы все просто умерли. Это серьезное дерьмо, Данте. И ты, и я, мы облажались. Я имею в виду. Мы... Действительно. Облажались.
Данте кивнул:
— Мы действительно облажались.
Нам обоим стало так грустно. Слишком грустно.
Но Данте развеял эту грусть:
— Итак, если мы уже облажались, как ты думаешь, мы могли бы когда-нибудь, типа, перепехнуться?
— А это мысль. Не похоже, что мы сможем забеременеть.
Я сказал это очень небрежно. Но все, о чем я мог думать, это как заниматься с ним любовью. Но я не собирался говорить об этом. Говорить, что схожу с ума. Мы ведь были мальчиками. Все мальчики были такими, независимо от того, геи или натуралы— или кем бы ещë они не были.
— Но если бы один из нас забеременел, тогда они бы не только позволили нам пожениться — они бы заставили нас это сделать.
— Это самая умная глупость, которую ты когда-либо говорил.
И да, я хотел поцеловать этого парня. Я имею в виду, я хотел поцеловать Данте.
