Девятнадцать
14 мая 2024 г., 23:31
Когда я вернулся домой, ВХОДНАЯ ДВЕРЬ БЫЛА ОТКРЫТА. Папа поставил на неë новую сетку, и теперь маме нравилось оставлять еë открытой. Даже когда работал кондиционер. “Проветриваю дом”. Отец же всегда качал головой и бормотал: “Да, мы похоже пытаемся охладить весь район". Он вообще любил поворчать. Возможно, именно от него я и унаследовал это.
Когда я вошел в дом, то услышал, два голоса, доносящихся из кухни, и остановился, понимая, что один из них принадлежит миссис Кинтане. Я замер. Не знаю почему. А потом услышал, как мама говорит:
—Я боюсь за них. Боюсь, что мир вышибет из них дух порядочности. Я переживаю и ещë злюсь.
— Гнев не принесет нам ничего хорошего.
—А ты не злишься, Соледад?
— Немного. Люди не понимают гомосексуальности. Я тоже не уверена, что понимаю. Но, знаешь, мне не обязательно понимать кого—то, чтобы любить его, особенно если этот кто-то - мой сын. Я психотерапевт. У меня есть клиенты-геи и друзья-геи. Все это для меня не ново. Но это ново для меня, как для матери. И я понятия не имею, что ждет его впереди. И Ари тоже.
Затем наступила тишина, и я услышал мамин голос:
— Ари, он и так полон неуверенности в себе. А теперь еще и это.
— Разве не все мальчики в его возрасте сомневаются в себе?
— Данте, похоже, от этого не страдает.
— Просто Данте счастливый мальчик. Он всегда был таким. Это у него от отца. Но поверь мне, Лилли, и у него бывают такие моменты, как и у каждого в его возрасте.
Последовала еще одна пауза, а затем я снова услышал голос матери:
— Как Сэм справляется с этим?
— Со своим обычным оптимизмом. Он говорит, что все, что нам нужно делать, это любить его.
— Что ж, он прав.
— Это все, что мы можем сделать, не так ли?
— Полагаю, что да.
Затем последовало долгое молчание, и миссис Кинтана спросила: — А как Джейми справляется с этим?
— Он меня удивляет. Он сказал, что Ари сильнее, чем он думает. Я думаю, что сейчас Джейми чувствует себя ближе к нему. Он тоже долгое время вел войну внутри себя. И я думаю, он понимает как это может быть тяжело.
— Наверное, мы все так думаем.
Затем я услышал их смех.
— Ты умная женщина, Соледад.
Я чувствовал себя глупо, стоя там и слушая разговор, который не предназначался для моих ушей. Я чувствовал, что делаю что-то очень неправильное. Поэтому улизнул обратно из дома.
Я решил вернуться к Данте домой пешком. Может быть, он уже успокоился. Может быть, он больше не злился.
Я думал о своих отце и маме, о миссис Кинтана и мистере Кинтана, и мне стало не по себе, потому что мы с Данте заставляли их волноваться. Мы заставляли их страдать, и я ненавидел это. Но потом я подумал, что это действительно прекрасно, что наши матери могут говорить обо всем этом. Им это было нужно.
Пока я шëл, мимо меня в противоположное напровление прошли двое парней. Я знал их со школы. И когда они поровнялись со мной, один из них сказал:
— Ты избил одного из моих друзей, ублюдок. Защищая какого-то педика. Кто он, твой гребаный парень?
Прежде чем я понял, что делаю, я схватил его за шиворот и повалил на землю:
— Ты драки хочешь? Это круто. Я тебя поимею. Ну давай, попробуй, и ты не доживешь до восемнадцати.
Мне очень, очень хотелось плюнуть в него. Но я этого не сделал. И я просто продолжил идти. Хорошо, что Данте не было рядом и он не мог наблюдать, как я веду себя словно близкий родственник кроманьонца.
В квартале от его дома мне пришлось остановиться и присесть на обочину. Меня трясло. И я сидел там, пока дрожь не прекратилась. И думал о сигаретах. Отец сказал, что они помогают унять дрожь. Мама же сказала, что это миф. “И не вздумай ничего выдумывать”. Было приятно сидеть там и думать о курении. Это лучше, чем думать о том, что я мог бы сделать с тем придурком.
Когда я добрался до дома Данте и постучал, открыл мне мистер Кинтана, держа в руке книгу:
— Привет, Ари.
— Здравствуйте, мистер Кинтана.
— Почему бы тебе не называть меня Сэм? Это же мое имя.
— Я знаю как вас зовут. Но я бы никогда не смог вас так называть.
— О да, - сказал он, - Это же слишком неуважительно.
— Да, - сказал я.
Он улыбнулся и покачал головой.
— Данте злится на меня, - сказала я.
— Я знаю.
Я не знал, что сказать дальше и просто пожал плечами.
— Думаю, ты не знал, что парень, который тебе так нравился, может быть вспыльчивым.
— Да, наверное, я этого не знал.
— Поднимайся наверх и постучись к нему. Я уверен, что он откроет тебе дверь.
Поднимаясь по лестнице, я услышал голос мистера Кинтаны:
— Вам можно злиться друг на друга.
Я обернулся, посмотрел на него и кивнул.
***
Дверь комнаты Данте была открыта. Он держал в руках кусок угля и смотрел в свой блокнот для рисования. — Привет, - сказал я. — Привет, - сказал он. — Ты все еще злишься на меня? — Обычно я злюсь пару дней. Иногда даже дольше. Но ты, должно быть, особенный, потому что я уже больше не злюсь. — Значит, теперь мы можем поговорить? — Если ты поможешь мне прибраться в комнате. А потом поцелуешь меня. — А, понятно. Все же мои действия повлекли за собой последствия, - я осмотрел его комнату - она действительно выглядела так, будто по ней прошлось торнадо, - Как ты можешь жить тут? — Не все живут как монахи, Ари. — Какое это имеет отношение к тому, что ты такой неряха? — Мне нравится беспорядок. — А мне нет. Твоя комната похожа на мой мозг. Данте улыбнулся мне: — Может быть, именно поэтому я люблю твой мозг. — Не думаю, что он тебе нравится. — Откуда ты знаешь? Мы провели всю вторую половину дня, убираясь в его комнате и слушая записи "Битлз". И когда комната была прибрана, Данте бросился на свою кровать, а я сел в его большое кожаное кресло. И он спросил меня, о чем я думаю. И я ответил: — Наши родители, Данте. Они очень, очень любят нас. — Я знаю. Но если мы будем думать о них слишком много, мы никогда, ни за что не займемся сексом. Потому что наши матери как будто будут находиться с нами в одной комнате. И это действительно ужасно. Так что давай не будем приводить наших матерей в спальню, хотя Фрейд и говорит, что они все равно там есть. — Фрейд. Я как-то писал о нем статью. Спасибо, что напомнил. — Да. В мире Фрейда, на какой кровати мы бы не спали, она всегда переполнена людьми. Я заметил на его мольберте большой холст, накрытый простыней. Должно быть, это была картина, над которой он работал. И работал уже долгое время. — Когда я смогу ее увидеть? — Это сюрприз. Ты увидишь, когда придет время. — Когда же оно придет? — Когда я скажу. Я почувствовал руку Данте на своей спине. И обернулся. Медленно. Очень медленно. И я позволил ему поцеловать себя. Да, думаю, можно сказать, что я поцеловал его в ответ.
